— Пуля застряла у него в плече. Яска собирался, понимаете ли, боксом его сразить. Он бы тебе показал где раки зимуют. Смотри, какой Голиаф.

— Это, ребята, фельдфебель, — сказал Саломэки. — Широкая полоска на погонах.

— Нет, — покачал головой Сундстрём, — это старший сержант.

— Будь кто угодно, — воскликнул Ниеминен. — Он собирался меня убить. Мчался на меня, как сам дьявол. Жив ли он еще?

— Дышит. Кто принесет воды? — сказал Хейно, заканчивая перевязку. — Ну, Саломэки, сбегай! Ты же у нас самый ходкий парень.

Раненый открыл глаза. Он долго вглядывался в Хейно, потом вздохнул, хрипло застонал. Лицо его выражало такую решимость, что Хейно и Ниеминен схватили его за руки.

— Теперь ты, Сундстрём, можешь показать свою ученость, — сказал Ниеминен. — Спроси-ка его, не политрук ли он.

— Да будет тебе! — рассердился Хейно. — Впрочем, он не скажет. Я думаю, он ни звуком не обмолвится, хоть убейте.

Сундстрём обыскал карманы раненого и нашел что-то вроде записной книжки. Внутри были вложены две фотокарточки. На одной мужчина и женщина сидели на завалинке бревенчатого дома. Мужчина был, очевидно, этот раненый, только выглядел помоложе. На другой — была снята та самая женщина с младенцем на руках. Ниеминен долго рассматривал фотографию, кусая губы от волнения. Потом он обратился к Сундстрёму:

— Спроси, его ли это ребенок?

Сундстрём показал карточку пленному и спросил по-русски, старательно выговаривая слова:

— Э-тоо твоой ребьёнок?

Пленный глубоко втянул воздух, чуть кивнул головой и медленно закрыл глаза. Ниеминен отвернулся и сказал глухо:

— Что же мы будем делать, ребята?

Вопрос Ниеминена заставил их задуматься. Наконец Хейно сказал, понизив голос:

— Я так считаю, давайте отпустим его, и все. Пускай ползет к своим.

— Он уже обессилел, — прошептал Саломэки. — И потом, кто-нибудь увидит и откроет огонь.

— Ночью не увидят. Спрячем его куда-нибудь до темноты! — сказал, увлекаясь, Хейно. — Положим в ровик да укроем чем-нибудь. А ночью пойдем подменим на постах пехотинцев. Скажем, что приказано подменить. Пусть, мол, отдохнут. И все.

Пленный переводил взгляд с одного на другого, стараясь, очевидно, угадать, о чем они толкуют. Ниеминен тоже время от времени поглядывал на пленного, что-то соображая.

— Он не сможет уйти. Да и нельзя его отпустить. Если кто-нибудь увидит, нам всем не поздоровится.

Сундстрём наклонился к пленному и стал что-то говорить ему по-русски. Тот смотрел на него недоверчиво.

— Что ты ему вкручиваешь? — забеспокоился Ниеминен.

— Я говорю, что мы отпустим его к своим. А он, видно, не понимает. Или не верит.

— Почему не верит? — удивился Саломэки. — Скажи, что мы даем честное слово, что зла не сделаем и в спину стрелять не будем. Так что пусть ползет себе отсюда с богом.

— Нет, нет, не надо этого, — возразил Ниеминен. — Скажи только, что его отправят в госпиталь, а как кончится война, он сможет вернуться домой.

Сундстрём снова заговорил по-русски, запинаясь и подыскивая слова. Очевидно, пленный понял его, потому что, в свою очередь, спрашивал о чем-то, несколько раз повторив одно и то же слово. Сундстрём перевел:

— Спрашивает, чего это ради мы собираемся отпустить его.

— Трам-тарарам, — возмутился Ниеминен, — ты ему опять свое! Ну, ладно, поступайте как знаете. Я умываю руки.

— Умывай хоть ноги! — воскликнул Хейно — А мы не дадим его убить! Скажи ему, — обратился он к Сундстрёму, — что мы тут не убийцы. Пусть он передаст это и своим друзьям. И скажи еще, что мы войны не хотели…Ай, святая Сюльви… смотрите, ребята! — торопливо прошептал Саломэки, кивнув в сторону бункера, откуда показались какой-то прапорщик и сержант. Хейно и Сундстрём попытались загородить пленного, но напрасно. Те двое направлялись именно к ним, и прапорщик уже издали кричал им:

— Говорят, вы взяли пленного? Наш часовой видел! Где он у вас?

Ниеминен вскочил.

— Так точно, взяли. Мы доставим его на перевязочный пункт, он тяжело ранен.

— Ни на какой не на перевязочный, а к командиру полка!

Прапорщик оттолкнул в сторону Хейно и Сундстрёма и заорал на пленного:

— Встать! Ну, быстро!

— Он не может встать, — проговорил Ниеминен сквозь зубы.

— Сможет! Вста-ать! — и прапорщик пнул раненого сапогом в бок.

Хейно побледнел.

— А ну, брыкни, сатана, еще раз! — процедил он, не двигаясь с места, только крепко сжимая в руках автомат, висевший у него на плече. Но Сундстрём загородил его и стал успокаивать.

— Не надо, не стоит, — тихо сказал он и, обернувшись, бросил прапорщику: — Прошу заметить, что пленный тоже человек. А раненый требует человечности вдвойне. Мы отведем его к командиру полка. Беритесь, ребята, только осторожно.

Ниеминен в первый момент растерялся, а потом пришел в ярость. Прапорщик был живым воплощением зла, несправедливости, бессмысленной жестокости этой войны.

На щеках Ниеминена вздулись желваки, губы побелели, и он с трудом выговорил:

— Исчезни, скройся, пока не поздно!.. Не доводи… Ох, трам-тарарам, слышишь, ты, что я говорю!

Прапорщик попятился от него, и сержант поспешил вставить слово:

— Идем, пусть они отведут его.

Отойдя на безопасное расстояние, оба оглянулись и стали наблюдать, как артиллеристы общими усилиями

подняли огромного человека на ноги и, осторожно поддерживая, повели в командирский бункер.

Солнце садилось. Его косые лучи обрызгали красным стволы покалеченных сосен. Ниеминен, Хейно, Сундстрем и Саломэки продирались через завалы веток, ругаясь на чем свет стоит. Капитан Лейво приказал им отправляться за снарядами и за пополнением. Очевидно, он считал, что противник сегодня уже атаковать не станет, так как решился отпустить четырех автоматчиков. Они привели к нему русского пленного и предложили отвести его после допроса на перевязочный пункт. Но капитан просто выгнал их вон. Такой оборот не предвещал ничего хорошего, и в голову лезли мрачные мысли.

— Боюсь я, что капитан убьет его, — после долгого молчания вырвалось у Хейно.

То же опасение мучило и других. Поэтому Ниеминен и торопился.

— Если мы скоро управимся, то успеем вовремя вернуться. Вы возьмете снаряды и сразу идите назад. А я пойду к командиру дивизиона просить пополнения.

Но поход их затянулся. Они сбились с пути раз и другой, пока не набрели на колею, проложенную колесами мертвецкой телеги. Но эта колея без конца петляла, и они уже решили, что снова заблудились. И вдруг они увидели перед собой знакомый песчаный карьер. Там сидели ребята из их взвода — расчет первого орудия, и возбужденно говорили наперебой. Рассказывали, что якобы колоссальный танк противника прошел еще днем через оборонительный рубеж.

— Стреляли по нему много раз, но снаряды не берут его броню! Только вспыхивают ярким пламенем, а танк себе идет, хоть бы что! Только когда саперы взорвали под ним сорок килограммов тротила, танк остановился.

Пришедшие скептически усмехались. Чего только не расскажут! Все мастера преувеличивать да привирать. И тут они обратили внимание на свой склад боеприпасов, от которого осталась только огромная воронка.

— Елки-палки, да тут было прямое попадание! — заметил Ниеминен. — Стало быть, придется взять снаряды у вас.

— Ого! Как бы не так! — полез в бутылку сержант, командир орудия. — Не для вас мы их сюда таскали!

— Да пошел ты!.. Берите, ребята! — скомандовал Ниеминен. — Мы не милостыню просить пришли.

Сержант бросился защищать свой склад боеприпасов, но Хейно оттолкнул его в сторону.

— Катись отсюда ко всем чертям! Нам же стрелять нечем! А вам нужен только матрас, чтоб бока не отлежать.

Слова эти задели всех:

— «Бока не отлежать»! Мы целый день были под сосредоточенным артогнем! Кирвес и Весала ранены!..

— Да заткнитесь вы! Из нашего расчета только четверо в живых остались, — сказал Ниеминен так, словно гордился этим. И еще добавил с каким-то злорадством: — Погодите, и вас тоже пообстругают! Вот пошлют вас на наше место. Нас должны отвести на отдых, капитан сказал.