Должен извиниться перед читателем: конец цитаты (с красной строки) взят мною не из либеральной газетки, а из "социалистически-революционного" органа ("Вестн. Р. Р.", N 1, стр. 236). Конец этот, тем не менее, как видите, прекрасно гармонирует с началом. Но пусть наш бедный подцензурный коллега не пугается сделанного сопоставления: оно означает не то, что буржуазно-либеральная газета мыслит "революционно-социалистически", а лишь то, что "социалисты-революционеры" мыслят буржуазно.
"Цвет русской интеллигенции" стоит на одном материальном уровне с домовладельцами, купцами и фабрикантами. Следовательно, "розни между ними нет и быть не может". Тем не менее, интеллигенция, в противовес капиталистам, "опирается на интересы рабочего класса" и выдвигает программу "более или менее социалистического характера". Либеральная газета, в полном согласии с «доктриной» "Рев. Рос.", думает, что "социально-политическая рознь" вызывается только разными степенями "материального обеспечения", тогда как на самом деле она определяется различными ролями в общественно-производственном процессе. Капиталисты владеют средствами производства и непосредственно эксплуатируют наемный труд. Интеллигенция средствами производства не владеет: живет продажей своей «интеллигентности»; непосредственно пролетариата не эксплуатирует. В связи с этим она заинтересована не столько в повышении нормы прибавочной стоимости, сколько в увеличении своей доли в общем фонде национального дохода. А эта доля возрастает по мере "развития местного самоуправления, школ, народной медицины", словом, по мере повышения народно-культурного уровня — на общем для всей буржуазии базисе капиталистических отношений. Вот почему деятельность интеллигенции по необходимости охватывает некоторые "чисто народные интересы", нимало не приобретая этим путем "социалистического характера". Такого рода характером отличается только деятельность по объединению пролетариата в классовую партию во имя социальной революции. Мы же до сих пор не слышали, чтобы "цвет русской интеллигенции" занимался в Петербургской думе или вокруг нее такого рода работой.
Повторяем. Различия в политических физиономиях известных групп определяются не степенями материальной обеспеченности, а характером выполняемых этими группами общественных функций. Капиталисты, в том числе землевладельцы и домовладельцы, несущие известный налог с имущества, всегда тяготеют к установлению имущественного ценза во всех общественных и государственных учреждениях. Наоборот, интеллигенция в целом всегда против «несправедливого» имущественного ценза. Ее симпатиями пользуется ценз образовательный.
Джон Стюарт Милль в своем "Представительном Правлении" высказывает ту мысль, что "только в просвещенном меньшинстве можно найти восполнение или корректив стремлениям демократического большинства". В интересах такого «корректива» Милль допускает множественность вотума[17], но он не склонен обосновывать ее на имущественном цензе, ибо "критерий этот очень несовершенен в житейской борьбе: случай играет несравненно более значительную роль, чем заслуга, и весьма трудно, — с горечью жалуется Милль, — образованием обеспечить себе соответственное социальное положение". Посему — "единственным основанием для предоставления одному лицу нескольких голосов может служить личное умственное превосходство". Не следует только забывать, прибавим мы, что это "личное умственное превосходство" (образование) составляет монополию господствующих классов.
Образовательный ценз, как дань "личному умственному превосходству", всегда выдвигался нашей "более или менее социалистической" демократией против чумазого думского купечества и против дикого земского дворянства. В этом, если хотите, «прогрессивная» идея образовательного ценза. Но другой своей стороной он выдвигается против всеобщего равного избирательного права, выталкивая за черту политической активности широкие народные массы. В этом его глубоко-реакционная сторона, которая заставляет нашу партию видеть в "образовательном цензе" не что иное, как "козни буржуазной демократии", обусловливаемые ее сознательным или бессознательным стремлением отнять у пролетариата "гегемонию во время переворота"…
В связи с разбиравшимся в земствах вопросом о понижении избирательного ценза в нашей литературе снова была выдвинута «симпатичная» идея "оседло-образовательного ценза", в пользу которого все чаще "раздаются голоса". Основными требованиями указанного ценза выставляются: возраст 25 лет, три года жительства в данной местности и образование не ниже полного среднего. Для уездов в Саратовской губернии (вне городов) этот критерий означал бы приращение в 286 избирателей: земских служащих — 152, служащих в экономиях — 77, других служащих — 57. При этом среди земских служащих 59 врачей, 26 ветеринаров, 10 страховых агентов и 57 учителей. Все это кадры "несуществующей у нас буржуазной демократии". Но стремится ли она сама к политической роли? Несомненно. В той же Саратовской губернии были опрошены все врачи, ветеринары и страховые агенты по губернии — не согласились бы они уплачивать за право голоса от одного, до двух процентов со своего жалованья. Из 102 опрошенных лиц 99 высказали полное согласие[18]. Здесь гражданская зрелость «гражданской» демократии выдержала серьезное испытание. А как относятся к "оседло-образовательному" принципу хотя бы, например, "Русские Ведомости"? С горячей симпатией. Значит ли это, что наши "ах бедные" из "Русск. Вед." ставят себе прямую задачу — исторгнуть гегемонию у пролетариата? Нет, не думаем, — к этой цели сознательно стремятся пока лишь наши "ах бойкие" из "Рев. России". Что же касается широкой легальной "более или менее социалистической" демократии, то она «просто» строит политические формы по образу и подобию своему. Она оседла, она образована. А значит — "оседло-образовательный" ценз.
Отсюда видно, что не только «социалистический», но и чисто-демократический характер значительнейшей части нашей интеллигенции является чрезвычайно сомнительным. Вся она и материально и духовно — в крайнем случае, только «духовно» (в литературе) — связана с органами общественного самоуправления — сословно и имущественно — с привилегированными земствами, отчасти — с думами. Земство рисуется ей провиденциальным хозяином России. За пределами земской элиты начинается пассивный демос, опекаемый народ. Очертить из земского центра избирательный круг тем или другим "оседло-образовательным" радиусом — таков пока максимальный размах гражданского демократизма нашей гражданской демократии.
"Обвинение" большинства интеллигенции в недемократизме может показаться продуктом болезненной политической подозрительности. В самом деле, мы так привыкли верить в несколько неопределенные, но все же лучшие чувства интеллигенции к народу. И эта столь знакомая нам публика может отказать народу в политических правах? Клевета! На это мы ответим. В истории никогда не следует полагаться на добрых знакомых. Ибо их лучшие чувства могут прийти в конфликт с их общественным положением, и тогда они предадут, — разумеется, "скрепя сердце", может быть, "со слезами на глазах" — но все-таки предадут…
И психологические и политические моменты такого предательства подготовляются совершенно независимо от воли самой интеллигенции. Выше мы отчасти наметили уже механизм этого процесса. Интеллигенция выдвигала против думских и земских хозяев свой принцип образовательного (или пониженного имущественного) ценза. В этом проявлялось и проявляется ее народолюбие, так как именно во имя интересов народа она требует для себя избирательных прав. В процессе ее постепенного общественного самоопределения этот ценз становился для нее естественной нормой, — естественной тем более, что он дает опорный базис для борьбы на два противоположные фронта: сегодня — с реакционной буржуазией, завтра — с революционным пролетариатом. Такова тенденция. Она не исключает, разумеется, дальнейшего выделения из интеллигенции радикальных элементов.