Я делаю упор на негативные стороны оставившей меня Галатеи вовсе не потому, что в ней не было ничего положительного, ничего доброго, а потому что я прослеживаю разницу между изваянием моей фантазии или, если хочешь, порождением моего сознания и тем реальным, осязаемым, дорогим мне существом, которое в крови и плоти вновь сидело напротив меня и все еще оказывалось в моих объятиях, хотя и гораздо реже, чем я того хотел. Мне бы не хотелось, чтобы ты думал, будто Мария была недостойна любви. Нет людей недостойных ее преобразующей силы. И это в наименьшей мере относится к ней. Просто я предлагал ей свою любовь в таких порциях, таком излишестве, что она могла и не замечать ее, разбрасываться ею, как вздумается, не ценить ее, полагая, что у нее нет конца, хоть и было начало. Во всем остальном она была подкупающе прекрасна, физически и душевно одарена и излучала вокруг себя какую-то возбуждающую, вдохновляющую силу. Ее женственность, даже притворство, были очаровательны, теперь я уже знаю, что всевышний покарал меня, повстречав с самой Нечистой силой. Вопрос только в том — за что? Потом уже, думая о пережитом, я, кажется, сумел найти правильный ответ.

Как видишь, я нелегкий, трудный человек, не удовлетворяюсь тем, что возможно, доступно, тем что, как говорится, само идет в руки, я досаждаю, копаюсь в мелочах, мне всегда мало обожания и восхищения окружающих. В истории с Марией я поглядел на нас как бы со стороны и ужаснулся, что мы поменялись местами, что она поступала со мной так, как я, сам того не замечая, небрежно, преступно пренебрежительно поступал с другими. Теперь я понимаю, как с замирающим сердцем они смотрели на меня, не веря своим глазам: то, что они видели, неимоверно отличалось от того образа, который они создали в своем воображении, оно было жестоко и бессердечно, невероятно нечувствительно к любви, которой они его одарили. И теперь я ужасаюсь, как подумаю, что играл ее роль в отношении других людей и это отнюдь не казалось мне болезненным, ранящим саму бессмертную сущность человека. Сколько ран я нанес, сколько всего принимал как само собой разумеющееся, вполне заслуженное мною. Сколько боли причинил своим небрежением, которое доставляло мне своеобразное садистическое наслаждение. Вот эта Галатея в образе мужчины, вселяла в меня страх и ужас, вселяет и теперь, когда уже слишком поздно исправлять что бы то ни было.

Мария была ниспослана мне судьбой, чтобы я в полной мере почувствовал, испытал несчастье человека, сознающего, что не может любить полно и самоотверженно, не может оценить настоящую, всепоглощающую любовь. Я видел, что значит околдовывать, но не быть в состоянии продлить действие своего колдовства, что значит самонадеянно открывать дверь демону, Нечистой силе в себе и не иметь способа совладать с ними, восстановить контроль над собой. Нельзя после опьянения любовью отдаваться во власть противоположной силы, дьявольской силы ненависти, неприязни, жестокости, бессердечности, насильно изгонять из себя братское милосердие, нельзя забывать, что на нашем древнем и совершенном языке любить и дорожить означает или означало одно и то же. Я должен был увидеть самого себя со стороны и устыдиться, понять, что значит не ценить, выбросить из сокровищницы своей души любовь, ждать от нее каких-то благ, будто самой по себе любви не достаточно и она непременно должна что-то произвести, стать средством достижения чего-то более высокого, чем она сама. А что могло быть результатом, кроме какого-нибудь досадного брака? Ведь существуют же миллионы браков без любви, а некоторые при этом очень даже стабильны и благополучны. А если таким результатом должны были стать дети, то ведь ни для кого не секрет, сколько детей появляется на свет и без любви, ведь сама природа подсказывает, что любовь нужна не для того, чтобы делать и рожать детей, а для того, чтобы их воспитывать и растить нормальными людьми.

Меня ужасало, какие безграничные возможности любовь дает для злоупотребления другим человеком, другими людьми, для безбожного ограбления влюбленного. Должен сказать, что во всех этих отношениях между личностями, между сложившимися людьми — если они созданы и отшлифованы культурой — должна быть абсолютная взаимность, иначе все будет страшно шатко, катастрофически неустойчиво. Например, если эротическое влечение, любовная игра в более тесном смысле слова, представляет собой не часть, впрочем действительно важную, а всю любовь, то очень скоро достигается обратный результат. Отношения исчерпываются, как только исчерпывается магнетизм привлечения, который даже в самом лучшем случае имеет ограниченную потенцию, победим однообразием даже при неограниченной изобретательности. Потому что при чисто половом привлечении во главу угла ставится не общее, не слияние и бессмертное единение, а различия между мужчиной и женщиной. Эти различия разумеется, придают общению пикантность, делают его технически более совершенным, но спустя некоторое время приходит понимание, что акцентирование этих различий сделало их непреодолимыми, и именно жажда слияния, именно любовь была убита ее физическим воплощением. К тому же здесь получается какой-то заколдованный круг, какое-то разделение духа и тела, напоминающее порочное привлечение смерти. А что еще может означать смерть, как не разделение, разрыв, отнятие души от тела. В некотором роде любовь в этой своей форме предварительно совершает работу смерти.

По-видимому, я все же не окончательно потерял рассудок, если ежедневно, постоянно замечал — а у меня для этого были тысячи поводов! — медленное, но верное разрушение дела любви, красивых снов, порожденных нашей фантазией. Она, вероятно, уже не в силах была совладать с демоном, которого легкомысленно выпустила, сама стала его пленницей. В том, что она меня разлюбила, нет ничего предосудительного, это вполне в человеческой натуре, но она поставила перед собой цель, разрушить, уничтожить, растоптать в грязи былое творение своего воображения.

Я был не настолько слеп, чтобы не замечать всего этого, но я чувствовал себя беспомощным, загнанным в угол, и в самом деле не зная, что делать. Я упоминал об объятиях. Не было и воспоминания о былом блаженстве. Теперь они были выпрошены, вымолены, вымучены и больше походили на встречи врагов, когда соприкасаешься с противником так близко, что можешь его ударить. Если, скажем, любящая женщина заметит, что ты вспотел, она заботливо тебя укроет и тем самым выразит свою ласку, у нас же это был повод для замечания, неприязни: фу, какой ты потный! Разрушение стремительно набирало инерцию и уже было неподвластно ни ей, ни тем более мне. К несчастью, тогда на экранах шел нашумевший в то время польский фильм «Все продается», который я не пошел смотреть из чистого упрямства, но она часто пересказывала мне его содержание, такое сильное, потрясающее впечатление произвел он на нее. Она быстро взяла на вооружение почерпнутую в нем философию и объявила: «все продается!». Наша любовь разбазаривалась, продавалась на торгах, только что за нее некому было торговаться. И, как всегда в таких запутанных положениях, я не мог выдумать ничего умнее, чем возобновить свое предложение попытаться жить вместе. Она задумчиво ответила, что, пожалуй, сможет жить со мной, но лучше подумать еще немного. Поверь мне, клянусь тебе, даже после всего того, что было, я ожидал, что она скажет, «не могу без тебя жить». Полный идиотизм с моей стороны, но я согласился и на это.

— Знаешь, — профессор повысил голос, — теперь я ни о чем не сожалею. Вполне естественно, что мы мучаемся и трудимся ради тех, кого любим, как любим то, ради чего мы трудимся. Все-таки теперь я более чем когда-либо убежден, что даже в моем печальном случае великое дело любви не пропало даром. Помнишь героиню Ибсена из Росмерсхольма, ту полную амбиций дикарку, кажется, ее звали Ребекка. Ведь она все-таки не покинула потомственный добрый дом, в который она попала со всеми своими расчетливыми планами, со всей своей варварской страстью одолевать и покорять. Если ты помнишь, она увидела другой мир, других людей, другие отношения и не смогла разрушить и изменить Росмерсхольм, а благородный дом преобразил, перекроил ее саму. Любовь Росмерсхольма укротила ее дикую страсть, даже сделала ее годной к самопожертвованию.