— И вообще, если хочешь знать, в эти дни я была не дома а… — и она назвала город, где, как мне было известно, временно находился тот, второй.

Это было сказано с бесподобным нахальством. Этой пощечины я не выдержал. Я дернул ее за руку, вытолкал за дверь, потом кое-как запер квартиру. Хорошо еще, что мне все же хватило рассудка проводить ее, потому что на дворе стояла ночь. В машине я кричал, что было мочи, как валаамова ослица, извергал страшные ругательства, потому что сердце мое захлестывала любовь и жалость к ней и самому себе. Когда мы подъехали к ее дому, я уже кричал, не владея собой, что не хочу никогда, нигде, даже случайно ее видеть, чтобы она старалась не попадаться мне на глаза и тому подобные любезности. Она враждебно молчала, только время от времени поглядывала на меня, будто видя впервые. Как только я остановил машину, она бросилась из нее, сильно хлопнув дверцей. Это был конец. Потянулись долгие месяцы. То ли она скрывалась от меня — я не знаю, только и в самом деле я ее нигде не встречал. Но тайная надежда, что она даст о себе знать, отыщет меня, или выскажет извинения, сожаление, что мы хотя бы случайно увидимся, не оставляла меня. Я снова крутился у телефонов, там, где я по обыкновению мог ее увидеть, вроде бы бесцельно кружил по заведениям, с заготовленным видом, на случай если наткнусь на них двоих. Все тщетно, время шло, а оно лечит и самые лютые раны. Один из моих друзей, который видел, что со мной творится, в шутку подкинул мне, что несчастная любовь излечивается другой, менее несчастной.

Я могу написать целый трактат о том, как капля по капле, крупица по крупице в сознании моем распадался скульптурный образ, созданный моей фантазией, как прекрасные осколки этого изваяния оказывались в грязи, в нужнике жизни. Жалкие осколки когда-то совершенного и прекрасного. Как постепенно из любви рождалась ее противоположность, как наше жалкое и горькое, как яд, познание приходит на смену былому блаженству тела и души. Думаю, что это небезынтересная тема, но, должен сказать, что нигде не встречал я описания того, что я пережил. Завидовать надо не нам, археологам, а писателям, потому что их территория необъятна и неисчерпаема, как человеческая душа, для исследований в их распоряжении столько миллиардов случаев, сколько людей на этой грешной земле.

Во время моего самолечения, в котором с братской любовью участвовал мой друг, перед которым я когда-то плакал, я много передумал, много читал. Тогда меня по-настоящему заинтересовала тема Пигмалиона. Несравнимо более поверхностный по сравнению с Мольером англичанин Бернард Шоу написал целую пьесу под названием «Пигмалион», которую он назвал «романом в пяти действиях». Кто знает, может, с людьми поверхностными нужно быть более поверхностным, но Шоу как-то ближе к истине, когда его Хиггинс кричит герцогине, созданной им самим из уличной девчонки: «Спрячь когти, кошка!». Великолепно и с тонким знанием дела Шоу показывает, как вырванная из своей среды, лишенная корня и перенесенная на другую почву Элиза, в сущности, становится гораздо более несчастной после того, как вульгарному материалу была придана прекрасная форма — назад для нее пути нет, она уже вкусила другой жизни, и вперед для нее тоже нет дороги! Пусть даже в шутку, но Шоу хорошо подметил смешную и в то же время грустную гордость своего Пигмалиона, который заявляет, что отдаст свое произведение не меньше чем принцу: «Я не допущу, чтобы мой шедевр попал к какому-нибудь Фредди», — вопит он. Но это напрасные вопли. У Эврипида гораздо мудрее, помнишь финал: «Предвиденное человеком не сбывается».

В поисках целебного бальзама от любви я был безудержен, как и в самой любви. Не мудрое, а всего лишь умное и хитрое, то есть временное и мелкое, утешение, которое я себе нашел, состояло в том, что я везде, где только мог, искал убийственные аналогии. Не могу забыть, какое удовольствие доставляло мне теперь перечитывание некоторых мест в «Одиссее» Джойса о пошленьком воплощении пассивного и иррационального «извечно женского начала» в госпоже Молли с ее вечным «да», чем, между прочим, и кончается огромный роман. Чудовищным изощрением сознания, ума, разума Блюм освобождается от кошмаров и примиряется с изменами жены, когда он созрел до понимания того, что не только он, муж, супруг, но и следующий, и последующий любовники Молли — просто ритуальные жертвы одному и тому же божеству.

Или взять, к примеру, слишком современную историю «любви» между Клавдией и Гансом во время карнавала на масленицу в «Волшебной горе». Как ты знаешь, Клавдия исчезла на следующий же день и, не прошло много времени, как появилась с новым любовником, на этот раз голландским миллионером Пеперкорном. Вот она, современная пародия на «священную свадьбу» древних, которая происходила во время какого-нибудь земледельческого праздника и связывала людей, пока длились торжества. Рыцарский, ритуальный поединок Томас Манн заменил игрой в великодушие, игрой слов, любезностей, пришедших на смену кровавой схватке за даму сердца.

…Прошло много времени, пролетели годы, — продолжил после многозначительного молчания профессор, — и, если исключить совершенно случайные или связанные с нашей работой встречи, можно сказать, мы потеряли друг друга из виду. Вскоре после того как мы расстались, она вышла замуж. Не за того, второго, а за кого-то третьего, четвертого — не знаю, это меня не интересует. Теперь она в разводе. Женщина в возрасте, хотя, конечно, и не пожилая, у нее есть дети. В своей области она сумела сделать себе имя, хотя от нее можно было ожидать гораздо большего. Сейчас она где-то посередине — в чем-то чуть выше, в чем-то чуть ниже среднего уровня, если не сказать, что теряется в общей массе.

Сравнительно недавно, перед самой моей поездкой сюда, я как-то встретил ее, совершая, так сказать, рейд по магазинам. Я увидел ее в толпе в центре города. Она тоже меня увидела, улыбнулась мне прежней улыбкой, улыбкой своей молодости, мы поздоровались и разговорились. К концу разговора, в котором мы оба старались выглядеть как можно естественней, впервые с тех счастливых времен, она сказала: «Если не имеешь ничего против, давай встретимся». Я, естественно, не имел ничего против, но не могу сказать, что сгорал от желания. Неужто это возможно, чтобы для нас перестал существовать человек, который когда-то поглощал нас целиком? И действительно, в предстоящие два вечера у меня были неотложные дела, я предложил ей встретиться на третий день. Возможно, она подумала, что я придаю себе важность, хочу показать, что не спешу к ней, как в былые времена, когда не было такого дела, которое я не отложил бы ради встречи с нею. Но от ее наблюдательного взгляда по всей вероятности не укрылось, что теперь все было просто, как между добрыми знакомыми и коллегами. Наверное, это произвело на нее большее впечатление, чем все мои крики в тот последний вечер.

Мы провели несколько грустных часов в одном из тех мест, где когда-то мы встречались, и чувствовали себя как на похоронах самой прекрасной, самой лучшей частью нас самих. Мы рассказали друг другу о жизни, о наших родных и близких, посмеялись над новыми веяниями и новыми именами в нашей области. Однако все это будто бы не касалось нас, не волновало никаких чувств. К нашей истории мы не рисковали приблизиться даже издалека, делая вид, что здесь все ясно само собой. И знаешь сынок, так как я был свободен, только наполовину занят беседой, по ее виду, глазам, рукам, голове, новым морщинкам, словам и манерам я обнаружил, что на этом нашем кладбище она плачет и будет плакать еще горше и безутешней, чем я! Внезапно я понял, — голос его набирал высоту, — не все пропало даром, нельзя сказать, что ничего не осталось. Дело любви даже своей катастрофой может вершить прекрасное. Передо мной был спасенный кораблекрушенец, страдающий и понимающий, более чем когда-либо человек, мать, которой есть что сказать своим детям. Для меня она, пожалуй, была случайной женщиной, то же самое я мог пережить и с другой, но для нее случившееся и я сам не могли быть случайностью! Когда я остался один в тот вечер, я пережил то же, что и Пигмалион за столом перед запотевшим кувшином с вином и плоской рыбой. Тогда я полюбил саму любовь. И твердо решил здесь, на Кипре, заняться настоящей историей Отца бога.