Я начал мыться. Посмотрел в стекло открытого окошка и увидел, что оброс. Тут же бросился в комнату и схватил свою безопасную бритву. Один из коллег, сидя на постели, заполнял у себя на коленях путевой лист. Он посмотрел на меня вопросительно. Потом потер ладонью свой щетинистый подбородок, продолжая смотреть на меня. Я сказал, что денек он еще может подождать, и он снова склонился над своим путевым листом.

Я снова отправился в умывальную. Намылил лицо и поднялся на цыпочки, так как зеркало висело слишком высоко. В умывальной были два крана, но один наглухо заварен, вероятно, для экономии теплой воды, которая должна была подаваться в душевую. С тех пор как я здесь поселился, каждый день происходили какие-нибудь изменения. Я не удивился бы, если бы заварили и другой кран.

Я продолжал намыливаться. Щетина моя сопротивлялась, однако нужно было спешить. Разглядывая свое лицо, я подумал: «Никогда не предполагал, что я такой некрасивый». Не хотелось верить зеркалу. Нос у меня был горбатый, расширенный в основании наподобие гусиного клюва, только что не оранжевый, а смуглый, с мелкими, едва заметными волосками на конце. Мои черные брови торчали как стружки и сходились одна с другой в форме скобы. Лоб был высокий, и это в какой-то степени меня успокаивало. Чрезмерно широкий рот, с плотно сжатыми тонкими тубами, по словам моей бывшей жены, показывал, что человек я плохой. Когда я смеялся (а это бывало редко), сразу открывались мои почерневшие мелкие зубы, которые я давно уже не лечил, считая, что лечить зубы значит напрасно тратить время: комнаты ожидания, иллюстрированные журналы, старые газеты и вечно вяжущие женщины…

Протащив бритву по намыленной щеке, я искривил рот и опять провел бритвой по щеке. Затем вытянул шею, чтобы не потерять из поля зрения свою отражающуюся в зеркале намыленную физиономию. И все это — на цыпочках.

Плохо, когда человек одинок. Мысли его похожи на постоянно осаждающую и утомляющую толпу. Даже когда бреется, он постоянно о чем-то думает. Вот и сейчас в моем сознании продолжал маячить и странно сливаться с этим намыленным лицом образ моей бывшей жены. Мне виделось ее десятилетней давности платье. Она порхала возле меня, как летучая мышь, и все пыталась ко мне прикоснуться. Я даже испугался, что она вот-вот ударится, о мое лицо. Хотел отогнать, но руки мои были заняты бритвой. Она, видимо, думала, что соблазнит меня своим балетом. Я никогда не любил притворства. Из-за этих мыслей я заторопился как можно быстрее покончить с бритьем и убраться из умывальной. Быстрыми движениями снял щетину с другой щеки. Лицо мое стало гладким и свежим, как яблоко. Невольно повернувшись к окну, я осмотрел себя в стекле, чтобы еще раз убедиться, что не такой уж я пропащий. Затем подставил голову под холодную струю и долго прохлаждался, пыхтя и издавая радостные звуки. В мае холодная вода действует успокаивающе. Она полезна, и я продолжал мыться.

Когда я возвратился в комнату, коллег моих уже не было. Наверное, пошли вниз, в столовую, есть говяжью чорбу, прежде чем собираться в дорогу. Решил их догнать. Швырнул полотенце на кровать, набросил рубашку на свои широкие плечи и прислушался к народной песне, которая на улице гремела из громкоговорителей: «Говорила мама Димитру».

Я чувствовал себя бодрым. Шире распахнул окно, и мелодия ворвалась в комнату вместе со свежим воздухом. Легко дрожали обдуваемые ветром листья берез. Наверное, опять ожидалась переменная облачность с небольшими осадками. Нашего города, однако, это не касалось. Сегодня мне предстояло сделать несколько рейсов к «Вулкану», если, разумеется, до сих пор не изменилась разнарядка.

Музыка продолжала греметь из репродукторов. Грустная песня… Но я был бодр. Ничто не в состоянии было растрогать меня этим утром до слез. Я с надеждой смотрел в окно. «Говорила мама Димитру» кончилась. Затрещал барабан, закричал кларнет. От неожиданности я слегка вздрогнул, но скоро привык. Музыка продолжалась. Теперь из радиоузла передавали народный танец рученицу.

Я уже собрался. Застегнул на руке часы и хотел идти, однако в этот момент совершенно неожиданно в комнату ворвался парень из кислородного. Он тяжело дышал, был бледен, выглядел испуганным.

— Что случилось?

Он стоял передо мной вытянувшись и смотрел на меня подозрительно. Я не обращал на него внимания, так как привык к подозрительным взглядам.

Парень направился к моей постели и перевернул подушку. Потом сорвал одеяло, поднял матрац. Я посмотрел на него с удивлением:

— В чем дело?

Он продолжал разбрасывать мою постель. Потом снова повернулся ко мне и прокричал в отчаянии:

— Верни мне мой бумажник! В нем было десять левов и заявление. Моя фамилия Масларский.

— Очень приятно. Я тоже Масларский.

— Это меня не интересует. Отдай мне бумажник. Или позову директора… Моя фамилия Масларский.

— Хорошо. Это я уже понял… И я Масларский.

— В милиции этот номер не пройдет. Отдай мне бумажник. И заявление в нем.

— А больше тебе ничего не надо?

Я испытывал чувство неловкости. Никто никогда до сих пор не обвинял меня в воровстве. Но как доказать этому парню, что я не брал его бумажника? Я слегка улыбнулся, и это еще больше насторожило парня. Он встал спиной к двери и сказал, что не выпустит меня, пока я не отдам ему бумажник, в котором было десять левов, заявление, фотография и паспорт. Чтобы как-то рассеять его подозрения, я вытащил свое смятое портмоне, в котором было всего пять левов, расческа и мой паспорт.

— У меня было десять левов! — крикнул он.

— А расческа?

— Я свою расческу держу в заднем кармане.

— Сожалею, товарищ, но не могу тебе помочь.

— Мне нужен бумажник.

— Ну, брат, я-то здесь при чем? — сказал я и отодвинул его от двери, чтобы выйти.

Но парень поднял крик:

— Нет, ты отсюда не выйдешь! Я сейчас позову милицию!

— Пойдем лучше позавтракаем, — ответил я ему, — говяжья чорба кончится… Хватит галдеть!

— Мне нужен бумажник…

В это время в коридоре послышались шаги. Дверь открылась, и на пороге появился директор. Услышав наши крики, он пришел призвать нас к порядку. Был он очень важен. Строг.

— Прошу прощения, — произнес директор, встав посередине комнаты, — что здесь случилось?

Я стоял молча. Парень начал жаловаться. Я удивлялся, откуда у него взялось столько слов. Директор слушал строго. Потом произнес:

— Опиши мне точно предметы, которые находились в твоем бумажнике… Говоришь, десять левов… Целиком или мелкими деньгами?.. Две пятерки. Хорошо. И заявление? Кому? Куда? В комбинат о переводе на автобазу комбината… Понял… Твой паспорт. И это ясно. Тебя зовут Масларский, и его зовут Масларский. Совпадение фамилий. Только он — Марин, а ты — Евгений. Хорошо. Дальше?

— Я знаю свой бумажник! — закричал парень. — Это он его взял… Больше некому…

— Да, — сказал Гном и отошел к окну, словно хотел полюбоваться на свою фигуру. Потом он неожиданно повернулся к нам и ухмыльнулся: — Прошу!

В его руке было новое портмоне коричневого цвета. Он достал его из своего кармана и теперь распахнул перед носом взволнованного парня. Парень протянул руку, чтобы взять потерянный бумажник, но директор ловко убрал его снова в свой карман.

— Чья там фотография? — спросил он парня, глядя строго и испытующе.

Парень нахмурился и ответил:

— Одной девушки…

— Как зовут эту девушку?

— Виолета.

Я вздрогнул от неожиданности, но тут же выяснилось, что Виолета, о которой шла речь, была дочерью уборщицы. Я успокоился. А директор продолжал:

— А другая фотография?

— Другой у меня нет, — возразил парень.

— Извините, извините… Во внутреннем отделении, сложенная пополам, без надписи, но с вопросительным знаком… с вопросительным.

— Ах да! — спохватился парень. — Ничего особенного… Это так, одна знакомая по самодеятельности… Старые дела… Я ее даже позабыл…

— Врешь, осел! — подмигнул Гном, бросив быстрый взгляд в мою сторону. — А третья?