— Пиши здесь! — сказал я, сунув ему в руки тетрадку, ту самую, в которой вел дневник пробегов. — Пиши разборчиво: «Беру на себя обязательство…» Или нет! «Обещаю явиться на товарищеский суд… И признать свою вину, так как ребенок мой…» Слышишь? Пиши!

— У меня нет карандаша, — сказал он.

— Да, ты прав. Я тебе его дам!

Я полез в карман, но карандаша там не оказалось. Начал искать в коробке, куда клал обычно путевые листы, но не нашел и там. Я испытывал ужасное чувство: все рушилось из-за какого-то проклятого карандаша!

Масларский следил за мной все так же испуганно, но с надеждой, что карандаша я не найду.

— Все равно ты должен признать, что ребенок твой, чтобы спасти Виолету от общественного позора и скандала, — сказал я, отчаявшись найти карандаш.

Он молчал. Я заметил, что он изменил свою тактику и теперь следил за мной с насмешкой. Уверенность его росла. Он вытащил белый носовой платок и вытер окровавленные губы, те самые, которыми целовал Виолету.

— Ты живешь в обществе, — продолжал я, — и не имеешь абсолютно никакого права бросать своих детей на произвол судьбы… Понимаешь?

Хотя он молчал, инициатива переходила в его руки. Я был жалок с этим своим «понимаешь». И все из-за какого-то карандаша!

— Мораль нашего общества обязывает тебя серьезнее посмотреть на этот вопрос. Понимаешь?

Он слушал меня, уже не моргая. Я говорил назидательным тоном, а он успокаивался. Когда я закончил, он спросил меня:

— И это все, что вы хотели мне сообщить?

Я понял, что потерпел поражение.

— Нет, еще не все, — ответил я, не зная, что еще сказать.

Он посмотрел на меня высокомерно:

— Хорошо, я жду!

— Нечего ждать. Ты приедешь и ответишь за свои дела!

— А почему бы и не приехать? Куда надо приехать?

— Перед обществом будешь отвечать! — ляпнул я невпопад.

Он сказал, что готов отвечать перед обществом, и спросил меня:

— А перед каким обществом?

— Перед нашим.

— Хорошо. Отвечу. Есть еще что-нибудь?

— Есть.

— Могу ли услышать?

— Ты мошенник!

— Спасибо.

— Ты подлец!

— Что еще?

— Ты должен платить на ребенка. Понимаешь?

— Если в этом будет необходимость…

— Будет. На этот раз тебе не удастся отвертеться!

— У меня и не было такого намерения, Я готов отвечать за свои дела. Куда мне надо явиться?

— Сам знаешь, — ответил я бессильно. — Туда, где заварил кашу, и пойдешь…

— Хорошо. А сейчас я могу быть свободным?

— Нет, не можешь!

— Что я должен еще сделать?

— Ты поедешь со мной!

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Поехали.

Я должен был перебраться на ту сторону кабины, где руль, но сообразил, что он может сбежать, пока я буду переходить, поэтому спросил его строго:

— Ты готов?

— Готов, — ответил он таким тоном, будто не его, а меня должны были судить. — Могу ехать куда угодно. Но я не виновен!

— Не торопись!

— Я не виновен! — повторил он. — Поехали.

Меня поразили его слова, и я даже испугался. До сих пор я не встречал такого бесстыдника. Чем я докажу его вину? И для чего мне тащить его целую ночь на грузовике? Чтобы потом все смеялись мне в глаза? Называли дураком и защитником опустившихся женщин? Моя миссия терпела крах. Я открыл дверцу и приказал ему выйти из кабины.

Он колебался, он хотел удостовериться в своей победе надо мной.

— Я не выйду, пока вы не измените свое мнение обо мне и не скажете все, что люди говорили обо мне. Я знаю, что вы забросали меня грязью! Я должен очиститься от этой грязи. В противном случае я подам на вас в суд! У меня тоже есть честь!

— Выходи! — закричал я вне себя от ярости. — Выходи скорее!

— Не выйду, пока вы не измените свое мнение обо мне!

Я схватил его за руку и насильно вытащил из кабины.

— Мерзавец! — скрипел я зубами. — Мошенник!

Он сполз на тротуар, продолжая играть роль оскорбленного. Я пригрозил ему милицией, но он только рассмеялся и сказал, что к помощи милиции прибегают лишь сплетники и старые девы, а потом повернулся и пошел по тротуару, подняв воротник своего пальто. Отойдя на несколько шагов от грузовика, он остановился спиной ко мне и закурил сигарету.

Обескураженный, я сидел за рулем, не зная, что делать. Этот слабохарактерный тип смял меня… Да, не сумел я справиться с ним. И, поняв это, я испугался. До сих пор для меня все было ясным, я понимал людей. Никогда прежде в моем сердце не возникало мрачных предчувствий из-за людей, из-за событий. А сейчас я оказался перед хилым ничтожеством и не смог ничего сделать.

Возвращался я ночью. Дорога была знакомой. Меня не покидали тревожные мысли. Как же быть? Имел ли я теперь право требовать чего-то во имя справедливости? Ведь я проиграл Масларскому…

Что скажет Виолета, узнав о моей поездке? Поверит ли, что я сделал это из лучших побуждений? Поймет ли меня?.. Я приходил в ужас от одной этой мысли и мчался, прибавляя газу, готовый свалиться в первую же пропасть, которая попадется на моем пути. Но машина послушно неслась по шоссе, повинуясь его изгибам и моим рукам. Я летел в темноте, зная, что в эту ночь мне суждено умереть. Но я не умирал. На этом бесконечном пути смерть не желала иметь со мной дела — так я был ничтожен. Кому были нужны униженное достоинство, утраченные иллюзии, осмеянное предсказание и самоуверенная логика?

Я ехал, не имея никакого представления, где нахожусь и когда доберусь до места, словно сбившись с курса, потеряв представление о времени и пространстве. Будто был я не от мира сего, не с этой земли, которая еще терпела меня, предоставляя мне свои прекрасные дороги, залитые асфальтом, обсаженные тополями, устремленные к городам, в которых трудились люди…

Я до боли в пальцах сжимал руль и плакал, поверженный в ужас одиночеством, которое давило на меня со всех сторон.

Последнее, что я запомнил, — высоко взметнувшийся перед глазами столб пламени. После этого я выпустил из рук руль. Конечно, никакого огненного столба не было, как показалось мне в то мгновение, когда произошла авария. Пламя вспыхнуло в моем утомленном мозгу, и я принял его за пожар или нечто подобное.

Сознание я потерял мгновенно. Сбивая каменные столбики ограждения, машина свалилась в русло какой-то пересохшей реки. Только благодаря чуду я остался жив. У меня была сломана рука и сильно ушиблена грудь. Потом мне сказали, что нашел меня шофер грузовика, ехавшего сзади.

Сразу же собрались люди и отвезли меня в больницу в соседний город. Там мне оказали первую помощь. А затем, когда я пришел в сознание, было решено перевезти меня в наш город, где мне могли оказать более квалифицированную медицинскую помощь. Я был очень благодарен всем за проявленную обо мне заботу, ведь у меня не было никого из родных, и всеобщее внимание тронуло мою душу…

После больницы меня отправили в профсоюзный санаторий, расположенный в пяти километрах от нашего города, в старой дубовой роще, с озером и множеством фонтанов. В праздник фонтаны весело били и, освещаемые солнцем, освежали воздух. Около них прогуливались больные, набросив на плечи длинные коричневые халаты. Ночью в лесу пели соловьи. Я слушал их и пытался пересчитать по голосам. И мне казалось странным, что я обращал на них внимание.

Врачи запретили мне прогулки около фонтанов из опасения, что я простужусь. Однако я считал эту предосторожность излишней. Ведь зима давно прошла. Но все дело было в том, что, когда зажила сломанная рука, я заболел бронхопневмонией. Из-за этого я пролежал три месяца в больнице, потом у меня появились нарушения в формуле крови. Так и получилось, что я против своей воли отправился в путешествие по больницам и санаториям. У меня даже не нашлось времени явиться в автомобильную инспекцию, чтобы дать показания или какие-то объяснения в связи со случившейся аварией. Было установлено, что она произошла из-за технических неисправностей в тормозной системе и рулевом управлении. Меня, конечно, интересовала эта техническая неисправность, но я как-то не смог найти времени, чтобы побывать в инспекции, где бы мне дали подробные объяснения. Думаю, что усталость и нервное перенапряжение помогли мне угодить в аварию. Но об этом никто не знал.