Он неожиданно остановился и показал мне картину, открывшуюся перед нашими глазами:

— Вот оно, это самое место!

Я увидел заросшее чертополохом большое поле, а в глубине его — вяз, который тянул свои сучья в солнечное небо, наполненное птичьими песнями и голосами людей, пришедших провести свой воскресный отдых здесь, у подножия Витоши, не случайно названной легкими Софии.

— Вяз растет на твоем участке? — спросил я.

— Нет, — ответил Зафиров, вытирая катившийся градом по лицу пот. — Вяз принадлежит писателю Д., а плакучая ива, которую ты видишь чуть дальше, — писателю Г. Выше располагается литературный критик И., а еще выше артистка Л., которая уже начала строить и нынешним летом закончит свою дачу.

— Все люди искусства, — сказал я. — А не найдется ли тут какого-нибудь уголка для нашего Мекишева?

— Художники в другом месте, — нахмурил брови Зафиров, — но и там вряд ли найдется участок для Мекишева.

— Почему? — спросил я.

— Потому. Ты был на его последней выставке? — ответил он вопросом на вопрос.

— Нет, — сказал я.

— Только твой портрет более или менее похож на что-то… А все остальное…

— Да, возможно, — прервал его я. — Но Мекишев талантлив.

— А это еще надо доказать! Нам предстоит серьезный разговор с ним по этим вопросам. Я жду только удобного случая…

— Да, — сказал я, — дай ему кое-какие указания, только не избивай совсем, чтобы он не отчаялся… Хорошо?

— Само собой… Мы все чувствительные… Дай-ка шланг мне, а сам возьми опрыскиватель, а то он совсем перетер мне шею… Отвыкли мы, знаешь, от физического труда… А это нехорошо…

Он погрузил опрыскиватель на мою спину, забрал у меня шланг и лопату, чтобы мне было полегче. И мы продолжали путь по заросшей травой тропинке к вязу и плакучей иве. От радости или еще от чего другого Зафиров начал насвистывать, положив лопату на плечо и накрутив шланг на ее деревянную ручку. Он шел широким шагом. От любопытства сердце мое билось учащенно и гулко. Наконец-то и я увижу это дачное место!

Мы обошли огороженный колючей проволокой участок писателя Г., весь засаженный цветами, малиной и смородиной, из которой жена писателя готовила особое вино с витаминами. В глубине виднелась красная крыша постройки с двумя трубами и зелеными деревянными ставнями на окнах.

— Швейцарский стиль, — шепнул мне Зафиров. — Снег на крыше не задерживается. Кабинет у него наверху, вон те слуховые окна…

Посаженная на цепь собака бросилась к ограде и начала на нас лаять, но Зафиров меня успокоил:

— Она не кусается! Только пугает… А писатель целыми днями сидит под плакучей ивой, курит трубку и думает… Иногда пишет, но редко. Думает под ивой, а пишет наверху, в кабинете… Крупный, так сказать, реалист…

Собака, наткнувшись на колючую проволоку, отскочила и завиляла хвостом, ожидая от нас какой-нибудь подачки. Но Зафиров предупредил меня, чтобы я ничего не давал ей, так как писатель всегда очень сердится — боится, как бы не отравили собаку, потому что здесь проходит много разных людей, а собака перед всеми виляет хвостом и доверчиво раскрывает пасть.

— Д. еще не начал строить, — продолжал Зафиров, — но колодец уже выкопал. Он показывал мне свой план. Чудесный план… Смотри, как дети на природе играют! — Он остановился и с улыбкой показал на мальчишек, которые лазали по вязу, будто обезьянки в зоопарке. Выше всех, конечно, забрался мой Иван и что-то кричал мне, но я ничего не мог понять, согнувшись в три погибели под тяжестью опрыскивателя.

— Какой воздух! — говорил Зафиров. — Какой вид! В Швейцарии ничего подобного нету!.. Дыши глубже!

— Да, ты прав, — сказал я, — только вот опрыскиватель что-то мокрый стал, как бы раствор не вытек.

— Не вытечет, брат. Мы уже пришли.

И он начал звать свою жену, улыбаясь до ушей:

— Цанка, поди сюда, возьми багаж! Здорово, правда?

Согнув широкую спину и подоткнув юбку, Цанка уже собирала камни и ничего не слышала.

— Смотри, брат, — продолжал восхищаться Зафиров, показывая мне на заросший чертополохом каменистый участок. — Через год, если не раньше, здесь будет настоящий рай!

Где-то позади нас тащились свояк и Еленка, окружив мою жену, пыхтевшую и проклинавшую меня за то, что я их оставил.

Но, как всегда, природа смягчает самое скверное настроение у людей, облагораживает их. Так произошло и сейчас. Как только мы собрались на участке, радость наша пышно расцвела, будто мы были птицами, вырвавшимися из своих клеток на волю. Каждый делал все, что ему вздумалось. Я начал опрыскивать терносливу, подвергшуюся нападению гусениц и тли. Зафиров давал детям указания, куда сносить камни, чтобы сложить общую большую горку, а не несколько маленьких. Женщины неподалеку от вяза занялись разведением костра, чтобы сварить обед. Только свояк и Еленка все разглядывали найденную случайно в траве какую-то божью коровку и забавлялись, как влюбленные, но скоро и они переключили, как и все мы, свое внимание на камни.

Да, было очень весело, солнечно. А где-то у подножия горы дышала окутанная синеватой дымкой столица. Одни только позолоченные купола собора Александра Невского блестели, как зеркала, напоминая нам о городской жизни.

В труде и непринужденных шутках прошло время до обеда. Четверть дачного участка была благодаря нашим общим усилиям расчищена. Это, конечно, немного, если иметь в виду всю его площадь — 450 квадратных метров, но и немало, если учесть, что камни, сколько мы их ни собирали, все не кончались, будто вырастая на этом горном склоне из земли. Горка их уже возвышалась солидная и бросала тень в ложбинку, где мы и расположились пообедать.

Правда, впереди нас ожидало еще много работы, и нужно было приложить немало усилий, чтобы собрать все камни, но зато хлеб наш был необыкновенно вкусным. Все ели с большим аппетитом: и колбасу, и ветчину, и приготовленного женщинами цыпленка… не говоря о помидорах и огурцах, которые уже в изобилии продавались на рынке…

Выпили мы для настроения и по стопочке ракии, но больше не стали. Конечно, с граммофоном было бы еще лучше, но Еленка и свояк заполнили пустоту, спев несколько македонских песен. Потом все улеглись в тени от горки камней и поспали часа полтора. Встали отдохнувшими и бодрыми и снова принялись собирать камни. Со стороны Владайского ущелья дул послеобеденный ветерок; пыхтел перегруженный углем поезд из Перника, доносились звонки городского трамвая…

— Как здорово! — сказал Зафиров. — И от города недалеко, и среди природы. Правильно я говорю?

— Да, — подтвердил я, чтобы доставить ему удовольствие. — А самое чудесное — это то, что отсюда открывается широкая панорама.

— Подобного я не видел и в Дряновском монастыре, — подал голос свояк.

— Настоящая поэзия! — прибавила Еленка, любуясь куполами собора Александра Невского.

— А будет здесь еще лучше, — продолжал я, — если соорудишь какой-нибудь домишко… Тогда это будет сказка!

— С домишком мне трудновато справиться, — сказал Зафиров. — Но я кое-что придумал. Только надо, чтобы и ты мне помог, когда время подоспеет… Хорошо?

— С превеликим удовольствием, — ответил я. — Крышу над головой надо соорудить любой ценой. Пойдет дождь, буря разыграется, а голову спрятать некуда.

— А по мне и так хорошо, — вмешалась в разговор Цанка, сидевшая рядом с моей женой. — Можно и без крыши, главное — деревца посадить да овощи. В этом году опоздали, но следующей весной, будем живы, и помидоры посадим, и огурцы… Всего понемногу.

— Глупости! — перебил ее Зафиров. — Пока твои помидоры здесь вырастут, на рынке в Софии их будет хоть завались… Нет, крыша важнее! После колодца, конечно.

— Крышу и колодец надо делать параллельно, — добавил я.

Зафиров опять задумался, потому что этот вопрос, по всему было видно, непрерывно вертелся у него в голове и пока мы собирали камни, он только и говорил мне об этом, будто не было других тем для разговора. Да и потом, встречая меня случайно на улице, он снова принимался говорить об этом.