— Ну о чем ты говоришь?

— Я знаю, о чем говорю. А ты слушай, потому что должен быть вооружен доводами и аргументами… — Он перелистал несколько страниц: — Я не буду тебе читать их биографии… Отец ее железнодорожник, сейчас работает в производственном кооперативе. Мать — портниха, не первой руки, конечно, так, для услуг в пределах квартала… Каишев — футболист, проявил себя после Девятого сентября… Когда началось их сближение?

Я заерзал на стуле, а он медленно продолжал листать досье, слюнявя пальцы, стремясь еще больше разжечь мое любопытство:

— Десятого апреля прошлого года Игнатова попросила у Каишева гимнастические снаряды. Каишев предложил ей спуститься вместе в подвал, чтобы она сама выбрала все, что ей нужно, в его присутствии. Спустились. Пробыли там около пятнадцати минут. Вышли с изменившимися лицами. Люди слышали, как он ей сказал: «Вечером в шесть». Она промолчала, смущенно опустив голову… Второй этап… — Он вытащил какую-то бумажонку, почтовый конверт с наклеенной маркой: — …В семь часов пятьдесят минут вечера у источника с тремя медвежатами… Это письмо ты сам лично доставил Игнатовой, став курьером в их преступных деяниях, не подозревая об этом, конечно.

Я вздрогнул. Потянулся взять конверт, но Иван Г. Иванов мне его не дал, продолжая листать и читать собранные бумаги, опуская некоторые места из них, которые, как я понял, мне не положено было знать. Наконец дошли до роковой ночи. Влюбленная до безумия Игнатова приняла Каишева в своей комнате, причем ночью. Вот как это произошло. Каишев пришел к ней около половины одиннадцатого вечера, когда ее престарелые родители уже спали в соседней комнате. Он вошел без звонка, сняв, прежде чем открыть дверь, ботинки, чтобы пройти тихо, в одних носках, мимо комнаты родителей. Ему удалось проскользнуть незаметно и войти в комнату возлюбленной. Пробыл он там больше двух часов. Света не зажигали. После этого Каишев снова вышел из комнаты в одних носках, обув ботинки уже только на улице. Старший милиционер, который встретил его вблизи дома, увидел, что шнурки на ботинках у него не завязаны, и сделал ему замечание. Каишев их завязал.

Я внимательно слушал письменные факты, но там не было конкретного доказательства, что оба они дошли до крайности. Поэтому я возразил и указал на эту неполноту. Иван Г. Иванов вскипел. Закрыл папку, потом открыл ее снова:

— А это что, по-твоему? — Он начал читать мне последний протокол следствия, ожесточенно слюнявя пальцы. — И этому ты не веришь?.. И этому?

Действительно, по сравнению с первыми эти факты были вопиющими. Четырнадцатого апреля этого года, то есть год спустя, Каишев сказал своей жене, что уезжает в командировку в Пловдив на два дня, а сам, однако, моментально вернулся с вокзала, не уехав вечерним поездом, как сказал жене, и направился прямо на квартиру Игнатовой незаметно от ее родителей, как это делал и раньше, с целью пробыть там всю ночь. Взбесившись, однако, от ревности, жена Каишева, увидевшая, что ее супруг не уехал в Пловдив, а возвратился обратно (она была тайком на вокзале!), немедленно направилась в милицию с жалобой. Там ей оказали содействие. Рано утром милиция организовала внезапную проверку дома и, конечно, обнаружила Каишева в комнате Игнатовой. Был он в пижаме, неглиже. А она — в ночной сорочке и смущенная… Таким образом, дело получило гласность и стало достоянием общественности квартала…

Иван Г. Иванов закрыл папку и долго молчал. Потом встал и сказал:

— А сам факт, что он подал заявление о разводе, не является для тебя достаточным?

— Да, ты прав.

Я встал и медленно направился к выходу, потрясенный: ночная сорочка Игнатовой, ее косы, комната с кроватью… Домой я шел без сил, словно выпил больше нормы.

Когда я пришел к себе, жена моя приподнялась на постели и полусонным голосом спросила, почему я так поздно. Я что-то ответил ей, но, как видно, не удовлетворил ее своим ответом, потому что она потянулась за веником и, не говоря ни слова и не вставая, запустила его прямо мне в лицо. Потом сказала, чтобы я шел спать на кухню, а не лез бы к ней на кровать, как это делал обыкновенно всю мою семейную жизнь и как намеревался сделать сейчас.

— Иди туда, откуда пришел! — кричала она мне вслед. — Я тебя знаю!..

Она бранилась долго. За что? Мне было непонятно. Видно, она, как и Иван Г. Иванов, читала мои мысли и открывала упреждающий огонь по моему больному месту. Как бы там ни было, я улегся на кухне и выспался довольно хорошо.

На следующий день пошел к Ивану Г. Иванову и попросил его освободить меня по семейным обстоятельствам от участия в комиссии. Он рассмеялся мне прямо в лицо и сказал, что надо быть мужественным.

— Но как я буду смотреть Игнатовой в глаза?.. Она ведь учительница моего сына…

— Человек должен абстрагироваться от своих личных симпатий и антипатий! — сказал он.

— Да, но если она влюблена?

— Дорогой мой, какое значение имеет любовь в данном случае?! Она разбивает семью, понимаешь ли ты это?.. Даже Каишев не столько виновен, сколько она!

— Ну а если и он влюблен?

— Глупости!..

Наши разговоры продолжались в таком духе несколько дней до расследования, на котором должны были присутствовать оба прелюбодея, чтобы отвечать за свои деяния. И, к моему ужасу, этот день наступил.

Была весна. Синеватые сумерки опускались над кварталом. Я отправился в красный уголок в отчаянном, полуоглушенном состоянии. Там я застал служащего банка Касимова, члена комиссии. Вскоре пришла товарищ Петрова от местной организации. Она читала газету и не глядела на меня. Прибыл и старый учитель Домусчиев, который недослышал, но был морально выдержан. Ждали Ивана Г. Иванова, а также обоих подсудимых, которые почему-то задерживались.

Время текло напряженно. Все мы волновались, сидя за столом, застланным красным материалом, немного выгоревшим, но чистым. На стенах висели портреты политических деятелей. Чугунную перникскую печку еще не вынесли из помещения, несмотря на теплую погоду. Было душно.

Я несколько раз выходил на улицу и, стоя на тротуаре, долго смотрел на идущих. Но на этой оживленной улице не было и признаков ни Ивана Г. Иванова, ни подсудимых. Петрова перестала читать газету. Служащий банка уже не один раз посмотрел на свои часы. А Домусчиев время от времени улыбался, думая, что мы ему что-то говорим. Нервы у всех были натянуты до предела. Я уже был в полном отчаянии, как вдруг увидел среди толпы Ивана Г. Иванова с папкой под мышкой. Он торопился на своих длинных худых ногах к красному уголку и расталкивал людей. Лицо у него было бледным.

— Все собрались? — крикнул он издалека, еле переводя дух. — Произошло непредвиденное и неприятное!

Мы все, вскочив, окружили его.

— Это ужасно! — бросил он папку на стол. — Я только что с вокзала!..

— Что, самоубийством покончили? — спросил Домусчиев, поворачивая ухо так, чтобы лучше слышать.

— Хуже!.. Они удрали вечерним поездом в семнадцать пятьдесят пять…

— Куда?

— Неизвестно! — пожал плечами Иван Г. Иванов.

— А что нам теперь делать? — спросил я с ноткой радости в голосе, хотя вид у меня был встревоженный.

— Не волнуйся, Драган, мы скажем свое слово заочно! А таким, как ты, неустойчивым элементам в нашей комиссии нет места!..

— Ты прав, — сказал я. — Подобные дела не по мне.

Я перекинул через плечо свою сумку и осторожно выскользнул из красного уголка, довольный тем, что и в этот раз избежал наказания, которое мог бы получить…

В те годы научно-технического прогресса и я увлекся техникой, а как это произошло, я вам расскажу.

Случилось это летом. Было начало рабочей недели. Жена моя, приглашенная Зафировым, собирала камни на дачном участке. Она намеревалась поспать там, поскольку местные власти еще не запретили нам пользоваться вагоном и он продолжал служить приютом и убежищем в холодные ночи и дождливые дни, в бури и грозы. Одним словом, я был свободен после трудового дня, выполнив, как и всегда, свои служебные обязанности в почтовом отделении. Прогуливался я по Экзарха Иосифа, насвистывая народные песни, невольно заученные с помощью моей жены вследствие нашей многолетней, рука об руку, семейной жизни.