— Не выдумывайте! Вы не можете уклониться от обязательного тура с невестой.

— Нет, могу. Вот увидите, что могу.

— Это значит восстановить против себя Бергманов.

— Ну и что же? — беззаботно откликнулся Хольт.

Она посмотрела на него с удивлением.

— А ведь вас на это хватит. Но зачем это вам?

— Затем, что вы мне нравитесь… Ингрид, — сказал он и крепче привлек ее k себе. Он наблюдал за ней. Ингрид опустила глаза и, увлекаемая вихрем танца, зажмурилась и запрокинула голову.

Он повел ее в кабинет, усадил в кресло и сел рядом.

— Послушайте, что я вам скажу! — заявил он. — Я новичок в ваших краях. Хеннинг уверяет, что у вас здесь строгие нравы. Мне это все равно. Вы мне нравитесь. Почему я должен слушаться чьей-то указки? Ну как? Прав я или нет?

Она не отвечала. Однако от него не ускользнуло, что слушает она внимательно.

— А потому скажите начистоту — нравлюсь я вам? Если нравлюсь, там видно будет, что делать дальше. Если же нет, я выпью еще две-три рюмки коньяку и укачу домой. Скучать я могу и дома у матери. Так как же?

На лице Ингрид проступила легкая краска. Она напряженно думала, и он ее не торопил. Чем дольше он смотрел на девушку, тем больше она ему нравилась. Сегодня она распустила волосы, и ее пышные рыжеватые локоны рассыпались по плечам. Размышляя, она покусывала губу, и он видел ее ровные, влажные, чуть голубоватые зубы.

— Вы меня ставите в трудное положение, — сказала она наконец. — Мне… мне без вас будет скучно.

— Спасибо, этого достаточно, — сказал он. — А вас очень огорчит, если о нас немного посудачат?

— Нисколько. Да и вообще все это сильно преувеличено. Хеннинг изрядная дубина.

— А как же ваш отец?

— Ах, папа! — протянула она. — Папу я всегда могу обвести вокруг пальца.

— Тем лучше. Значит, договорились. — И он повел ее в музыкальную комнату.

Он танцевал с ней одной всю ночь.

Всем это бросилось в глаза. Очень скоро Гитта Тредеборн отвела сестру в сторону и принялась ее отчитывать. Ингрид только смеялась, и это повторялось не раз. От Хольта не укрылось, какие у сестер обостренные отношения. Он принес Ингрид вино и закуску. В перерывах между танцами они садились в угол и беседовали.

Штефенхауз, улучив удобную минуту, сострил:

— Что, попались, голубчик? — И добавил со вздохом: — Вы, видать, человек настроения! Вашей беспечности можно позавидовать.

Не в меру нагрузившийся жених сидел в гостиной, растрепанный, в измятой рубашке. Хеннинг еще до полуночи отвез молодых в Гамбург. Когда он вернулся во втором часу ночи, гости постарше уже разъехались, и только десятка полтора молодых людей в угаре веселья носились по комнатам. Все они охмелели, кто больше, кто меньше. Хольт оставался трезв, но не мешал Ингрид пить, и она была слегка навеселе — разгорячилась и шалила без удержу; потом он стал незаметно следить, чтоб ей больше не подливали.

К утру всем надоели танцы. Хеннинг на минуту подсел к Хольту и Ингрид. Он по-прежнему выказывал симпатию к Хольту.

— Эту лавочку скоро прикроют, а время еще детское. Давайте думать, что делать дальше. В довоенном Гамбурге мы опохмелялись бы весь завтрашний день до полуночи.

— Не хочу домой! — заявила Ингрид с упрямством капризного ребенка. — Давайте позавтракаем у вас.

Хеннинг не возражал.

— Это можно устроить. Я поговорю с Фредом. — И он поднялся.

Музыканты заиграли напоследок какой-то медленный вальс. Танцевали только Хольт и Ингрид. Пока Ингрид в чаду опьянения, усталости и влюбленности отдавалась танцу, Хольт торопливо соображал. Столовая была пуста, никого не было видно и в гостиной. Всеми покинутый зимний сад был погружен в темноту. В холле Штефенхауз, под дружный смех последних разъезжавшихся гостей, рассказывал анекдоты.

Хольт не стал дожидаться конца вальса. Он увел Ингрид в гостиную, а оттуда в зимний сад, где споткнулся о кадку с пальмой. Взяв Ингрид за плечи, он прижал ее к изразцовой стене и поцеловал. Она не противилась и ответила ему поцелуем. Он обнял ее одной рукой, а другую пропустил под локоны на затылке. Она обеими руками обвила его шею.

— Ступай вперед, я пойду следом, — сказал он.

Хольт видел в полумраке, как она поправляет волосы, слышал ее дыхание… А потом остался один.

Он закурил сигарету и помедлил несколько минут. Тут что-то не так! — думал он. У нее есть опыт. Он мысленно перебрал Хеннинга, Штефенхауза, а заодно и остальных. Впрочем, нет! Чем-нибудь они бы себя выдали. Хотя как знать!

Хольт не торопясь вошел в гостиную. Музыканты в смежной комнате укладывали инструменты. В открытую дверь он увидел Ингрид. Она смешалась с толпой слушателей, которые смеялись анекдотам Фреда. В кабинете, одна, сидела Гитта Тредеборн, она курила и в упор посмотрела на вошедшего Хольта.

Не заметить — значило бы оскорбить ее без всякой причины. Хольт подошел и спросил:

— Когда же мы двинемся отсюда?

— Когда Фред исчерпает свой запас анекдотов. Но почему вы не садитесь? Фред всегда находит простаков, еще не знакомых с его анекдотами. Кстати, они стары как мир, он заимствует их в сборнике «Солдатский юмор» из серии «Отдых фронтовика», год сорок второй. Мне показывали эту книжку. Юмора в ней ни на грош. — Она говорила равнодушным, усталым тоном, с неподвижным лицом, но во взгляде ее чувствовался вызов. — Юмора в ней ни на грош, — повторила она. — Юмор должен быть неожиданным, он должен ошеломлять. — И так как Хольт только любезно улыбался, продолжала: — Вот, например, послушайте… То, что я вам расскажу, не заимствовано из книг.

Он ждал. Он говорил себе: будь начеку! Что-то ей от тебя нужно!

— Недавно выхожу я на улицу, — рассказывала она все тем же скучающим тоном, — и вижу: стоит этакий элегантный господин с большим эрдель-терьером на поводке. И представьте: собака раскорячилась среди тротуара и отправляет нужду прямо перед нашим домом. Что я делаю? Я подхожу к господину. И что я говорю ему? Я говорю: «Простите, нельзя ли задать вам вопрос?» — «Пожалуйста, я к вашим услугам!» — говорит он. А я ему самым изысканным тоном: «Почему, сударь, раз уж вы так добры, что позволили задать вам этот вопрос, почему вы позволяете вашему великолепному эрдель-терьеру гадить на тротуар, а не в сточную канаву?»

Хольт расхохотался. Гитта наблюдала за ним все с тем же неподвижным лицом.

— На элегантного господина мой вопрос подействовал ошеломляюще. Он чуть не упал на тротуар. Вот что я называю юмором. Видите, и вы смеетесь! Ну, а как вам понравится, если я просто спрошу: хорошо ли вам беседовалось в зимнем саду с Ингрид?

Хольт ждал чего-то в этом роде. Но выражение злобы на ее лице так усилилось, что он покачал головой.

— Сожалею, — сказал он, — только зря вы думали, что ваш вопрос меня ошеломит! А на ответ, вы, конечно, и не рассчитывали.

— Конечно, нет, — сказала она любезно. — Но мне известен еще более остроумный анекдот. Его я приберегу на после. А пока скажу только, что человеку свойственно ошибаться, не правда ли, господин Хольт?

Она была не так пьяна, как ему сперва показалось. Под маской холодного высокомерия чувствовалась затаенная злоба и обида. Хольт понимал, куда она метит. Он бесцеремонно встал.

— Надеюсь, вам удастся донести ваш анекдот по адресу, — сказал он. — Боюсь только, как бы он к тому времени не устарел.

И он направился к выходу. Позади раздался смех.

В холле последние гости готовились к отбытию. Хольт охотно поговорил бы с Ингрид, но это ему не удавалось. Штефенхауз и Хеннинг отвели его в сторону. Штефенхауз был пьян в стельку и еле стоял на ногах.

— Позавтракаем у меня, — сказал Хеннинг. — Мы, сестры Тредеборн и маленькая Вульф. Брат бросил ее здесь одну; должно быть, с кем-то смылся.

— Вы собираетесь нас везти? — обратился Хольт к Штефенхаузу. — Да ведь это пахнет катастрофой.

— Много вы понимаете! — отмахнулся Штефенхауз. — Мне все нипочем. Бывало, хлебнешь лишнего, а потом сядешь в свой «мессершмидт», и только тебя и видели! Как молодой бог!