Именно эти астральные трупы вызываются посредством некромантии. При вызывании вы вступаете в связь с лярвами, субстанциями мертвыми или умирающими; обычно они могут говорить только посредством звон в наших ушах, производимого нервной дрожью, о которой я уже сказал, и когда изъясняются, то обыкновенно лишь отражают наши мысли или мечты.

Но чтобы увидеть эти странные формы, человеку надо привести себя в особое состояние, граничащее со сном или смертью; так сказать, нужно магнетизировать себя и добиться своего рода яркого и сомнамбулизма в бодрствующем состоянии. Некромантия добивается реальных результатов, и магическое воплощение способно произвести настоящих призраков. Мы уже говорили, что в этом великом мертвом агенте – астральном свете, – сохраняются все образы вещей, все сформировавшиеся образы, образованные лучами или их отражениями; и этот свет, в котором нам являются наши мечты, одурманивает безумца и стирает напрочь его ослабевший разум, преследуя его самыми фантастическими химерами. Чтобы видеть в этом свете без всяких иллюзий, необходимо при помощи мощного усилия воли избавиться от отражений и навести на себя только лучи. Грезить наяву – значит увидеть в астральном свете; и оргии, происходящие на шабашах ведьм, описанные множеством колдунов при допросах на судах над ними, не представлялись им ни в каком ином виде. Часто подготовка и вещества, употребляемые при этом, приводили к ужасному результату, как мы можем узнать из глав, посвященных этому ритуалу; однако эти результаты никогда не подвергались сомнению. Случались вещи более ужасные, фантастические, которые нельзя ни описать, ни увидеть, услышать или к ним прикоснуться…

Весной 1854 году я отправился в Лондон, чтобы избежать некоторых семейных неприятностей и полностью, всецело посвятить себя науке. У меня имелись рекомендательные письма к разным выдающимся персонам, интересующимся проявлениями сверхъестественного. Я увиделся с несколькими из них и обнаружил в них смесь любезности, полного равнодушия и легкомысленности. Они немедленно требовали от меня чудес, поскольку сами были шарлатанами. Я был несколько обескуражен, хотя, по-правде, не имел ничего против посвящения этих людей в мистерии магических церемоний; сам я всегда страшился и боялся, что впаду в иллюзии и умственное утомление; кроме того, эти церемонии сразу требуют материалов, причем дорогих и которые очень трудно собрать. Потому я занялся глубоким изучением высшей каббалы и больше не думал об английских адептах, пока не настал день, когда я вошел в свое жилище и обнаружил конверт на мое имя. В конверте была половинка карточки, разорванной надвое, на которой я сразу же углядел характерную печать Соломона, и маленький клочок бумаги, на котором карандашом было написано: «Завтра в три часа дня перед Вестминстерским аббатством. Я представлю вам вторую половину карты». И я отправился на это странное свидание. В условленном месте стояла карета. С напускным равнодушием я держал в руке половинку карты; тут ко мне подошел слуга и, отворив дверь кареты, сделал мне знак. В карете сидела леди, одетая во все черное, со шляпки спускалась очень плотная вуаль; она поманила меня, сделав знак, чтобы я сел рядом с нею, и одновременно с этим показала мне вторую половинку карты. Слуга затворил дверь, и карета покатилась; а леди подняла вуаль, и тут я увидел пожилую леди с искрящимися глазами, которая тотчас же обратилась ко мне. «Сэр, – промолвила она с ясно выраженным английским акцентом. – Мне известно, что среди адептов очень строго соблюдается закон секретности; но друг Бульвера Литтона, который с вами знаком, знает, каких демонстраций требовали от вас, и что вы отказались удовлетворить его любопытство. Вероятно, у вас не имелось необходимых предметов; я же желаю показать вам полный кабинет для занятий магией; но требую от вас заранее самую ненарушимую секретность. Если вы не поклянетесь честью, я прикажу извозчику отвезти вас обратно к вам домой». Я обещал ей то, чего она потребовала, и доказываю верность своего слова, не упоминая теперь ни имени, ни чего-либо еще, имеющего отношение к личности этой леди, ни дома, где она проживает. Я сразу же распознал в этой леди посвященную, определенно не первого уровня, а какого-то очень высокого. По пути мы вели беседу, и она настаивала на необходимости практических экспериментов, чтобы завершить свое посвящение. Она показала мне коллекцию магических одеяний и инструментов, даже одолжила мне почитать одну весьма интересующую меня книгу; короче говоря, она решила попробовать у себя дома совершить опыт полного воплощения, для которого я готовился в течение двадцать одного дня, скрупулезно соблюдая действия, указанные в 13-й главе «Ритуала».

Все было готово к 24 июля; мы намеревались вызвать призрак божественного Аполлония и испросить у него две тайны, одна из которых весьма беспокоила меня, вторая же интересовала эту леди. Сперва она имела намерение, чтобы ей ассистировал при воплощении ее очень близкий друг; но в самый последний момент храбрость той особы пропала и, поскольку для проведения магических ритуалов строго требуется три человека или один, я остался в совершенном одиночестве. Кабинет, приготовленный для воплощения, находился в невысокой башне, четыре вогнутых зеркала были расположены должным образом, и еще там стояло нечто вроде алтаря, с верхней частью из белого мрамора, и алтарь был окружен цепью из намагниченного железа. На белом мраморе был выгравирован и вызолочен знак пентаграммы; и такой же знак был нанесен разноцветными красками на белой новой коже ягненка, которого подняли на алтарь. В центре мраморной плиты стояла небольшая медная жаровня, наполненная древесным углем из вяза и лаврового дерева; вторая жаровня стояла передо мной на треноге. На мне было белое одеяние, чем-то похожее на одежду католических священников, но длиннее и намного просторнее, и я надел на голову корону из листьев вербены, вплетенных в золотую цепочку. В одной руке я держал обнаженный меч, в другой – «Ритуал». Я возжег оба огня при помощи требуемой и уже подготовленной субстанции и начал сперва тихим голосом, а потом погромче, произносить ритуальные обращения. Дым заволок всё вокруг, огонь мерцал и заставлял танцевать все освещенные им предметы, затем погас. С мраморного алтаря медленно поднимался белый дым. Мне показалось, что я заметил слабую тряску от землетрясения, в ушах моих зазвенело, а сердце забилось быстрее. Я добавил в жаровню несколько веточек и благовоний и, когда поднялось пламя, отчетливо увидел перед алтарем человеческую фигуру, которая была больше человеческих размеров. Она распадалась и рассасывалась. Я возобновил ритуальные обращения и расположился в круге, который начертил еще до церемонии между алтарем и треногой; и тогда я увидел зеркальный диск, смотрящий прямо на меня, который находился позади алтаря. Диск начал постепенно освещаться, и вдруг там сама возникла белоснежная форма; она увеличивалась и, казалось, мало-помалу приближалась.

Я трижды призвал Аполлония и тут же закрыл глаза; когда я снова их открыл, передо мною оказался человек, завернутый полностью в саван, показавшийся мне скорее серым, нежели белым; его лицо было худое, печальное и безбородое, и это совершенно не соответствовало моему представлению об Аполлонии. Я испытывал ощущение ужасного холода и, когда открыл рот, чтобы задать призраку вопрос, не сумел издать даже звука. Тогда я возложил руку на пентаграмму и указал на него кончиком меча, мысленно приказав ему посредством этого знака не бояться меня, а повиноваться. И тут форма стала расплываться и внезапно исчезла. Я приказал ей появиться снова, и ощутил, как она прошла рядом со мною, подобно дуновению, и что-то коснулось руки, в которой я держал меч. Я ощутил, что моя рука тотчас же онемела, как и плечо. Я осознал, что меч в моей руке оскорбляет духа, и воткнул его острие в круг близ меня. Тогда человеческая фигура появилась снова, но я чувствовал такую слабость во всех органах и меня охватило такое изнеможение, что я сделал два шага, чтобы усесться. Оказавшись на своем стуле, я погрузился в глубокую дрему, сопровождаемую снами, о которых, возвратившись домой, почти ничего не помнил. Несколько дней моя рука оставалась онемевшей и при этом болела. Призрак не разговаривал со мной, но мне казалось, что где-то в закоулках моего разума находятся ответы на вопросы, которые я хотел ему задать. На вопрос леди внутренний голос ответил мне: «Умер!» (это касалось человека, о котором ей хотелось получить известие). Что касается того, что хотелось узнать мне, возможно ли примирение и прощение между двумя людьми, о которых я думал, тот же внутренний голос печально вторил: «Умерли!»