Степаневич заметил с нудной поучительностью:

— Талант всегда пробьет себе дорогу. С талантом вы и без лотереи директором станете.

— Нет, — убежденно отвечал Степанчик, — таланта мало. Лотерея нужна. Вот я мог бы запросто стать директором нашего института! Эх, я бы… Да я бы…

Что бы да как бы он бы, Степанчик не знал. И переполнявших его чувств высказать не сумел. Потому он лишь махнул рукой и ушел, унося газету с таблицей лотереи.

Степанбаев опять вяло глянул на часы.

— До конца рабочего дня — шесть часов четыре минуты. Перекур. Пойдем, поручик, помыслим в дыму…

Уйти они не успели, вошла Лидочка. И сообщила, что пришел срочный запрос министерства, что руководство института отсутствует, что поэтому запрос был передан начальнику Отдела сложений-вычитаний товарищу Степанникову, а он сказал, что подумает, и вот вернул запрос с указанием передать для ответа руководителю Группы дробей товарищу Степаневичу.

И Лидочка вручила ему бумагу.

Степаневич взял ее осторожно, двумя пальцами, сердцем чуя нехорошее. Развернул, прочитал, задумался. Потом сказал медленно:

— Хорошо… Я подумаю…

— Только, пожалуйста, недолго, в министерстве ждут.

Лидочка ушла. Степаневич вновь и вновь перечитывал запрос. Сотрудники удивленно наблюдали за ним, а он совершенно забыл об их существовании, погруженный в свои нелегкие мысли.

Наконец он сунул бумагу в карман и вышел. Так ничего и не сообщив оторопевшим коллегам.

— Чего это он? — почесал в затылке Степанюк.

— Кажется, что-то стряслось! — весело отвечал Степанбаев. — А до конца рабочего дня еще пять часов сорок девять минут…

В этом месте повествования наш Автор задумался. И, задумавшись, решил: хватит вам, дорогие читатели, наблюдать бездействующие лица данной истории, пора ввести хоть одно действующее лицо. Ну, если еще не совсем действующее, то хотя бы способное к действию. А кто в этом смысле наша надежда, кто свершит все то, что мы, уставшие и изверившиеся, уже свершить неспособны? Конечно — наша молодежь! И Автор решил ввести в действие молодого человека, молодого специалиста по фамилии… да нет, он еще так молод, даже юн, что фамилию его никто в институте еще не усвоил, и зовут его просто по имени — Степа.

Степа был распределен в институт средней математики, получив высшее образование на физико-математическом факультете университета. В институте Степу приняли как родного, произнесли вдохновенные слова о долгожданной смене в науке и к описываемому моменту Степа уже освоил полный объем серьезнейших дел, доверяемых квалифицированному молодому специалисту, прошел все то, что именовалось в институте «курс молодого бойца». Он дважды побывал на уборке картофеля в колхозе и трижды на переборке картофеля — возможно, того же, что убирал, — на базе. Он отработал все воскресники по субботам и все субботники по воскресеньям. Он отдежурил в народной дружине шесть раз за себя, два раза за руководителя группы и один раз за копировщицу, которой как раз в час выхода на патрулирование приспичило рожать. Он был удостоен высокой чести — нести на демонстрации самый тяжелый транспарант, приобщился к переноске новой мебели для кабинета директора и уже подал первое рационализаторское предложение: «Схема оптимального распределения грузоподъемных сил при подъеме импортной вычислительной техники на третий этаж с применением в качестве подъемных механизмов младших научных сотрудников».

В общем, молодой специалист Степа достойно входил в трудовую научную семью института, и ему уже обещали в скором времени доверить… нет-нет, пока еще, наверно, не калькулятор, но уж конторские счеты наверняка.

Так посудите сами, мог ли наш Автор не ввести в действие столь одаренного молодого человека? Нет, не мог. И он его ввел. В самую гущу институтской жизни — в курилку.

Вообще-то Степа не курил. Ни в школе, ни в университете. Но вот на работе… На работе все были обязаны присутствовать на своих рабочих местах. Пусть при этом, не скроем, — а если и скроем, вы это все равно уже заметили, — они бездельничали, но бездельничать дозволялось именно и только на рабочем месте. С этим было строго: месткомовская легкая кавалерия бдительно фиксировала в начале, в конце и даже устраивала внезапные облавы в середине рабочего дня, проверяя наличие присутствия тружеников за столами, досками или арифмометрами. И единственной уважительной причиной, по которой позволялось отлучиться, была одна — выйти покурить. Вот почему закуривали и прежде некурящие. Вот отчего закурил и Степа.

Помните, дорогие курящие читатели, эти грязные, заплеванные, прямо скажем, антисанитарные закутки курилок прошлых лет? Если помните, забудьте о них! Сегодня все иное, сегодня в необоримом триумфе эмансипации женщины закурили наравне с мужчинами. Нет, они даже переплюнули… то есть перекурили мужчин. И с приходом женщин в курилку она чудесно преобразовалась. Появились изящные пепельницы, удобные диванчики, скромные зеркала… А недавно созданные женсоветы уже добиваются от администрации усиленной вентиляции курилок и вывешивание плаката «Минздрав СССР предупреждает: курение опасно для Вашего здоровья».

Именно в такую — современную, комфортабельную — курилку и ввел Автор нашего Степу. Помещение было полно и гудело, как небольшой вокзал. Каждый о своем. Женщины, сбившись в единую могучую кучку, толковали о модах, детях и здоровье. Мужчины же разбились на две подгруппы: большую и шумную — болельщиков футбола и хоккея, меньшую и тихую — игроков блиц-турнира в карманные шахматы.

Степа остановился на пороге, достал сигареты, неумело прикурил, сломав три спички, глубоко затянулся и надолго закашлялся. Степе мучительно хотелось общаться. Общаться на равных с этими взрослыми, интересными, умудренными опытом жизни и работы людьми. Вот только с чего, с кого начать? К женщинам Степа, конечно, не пошел, он выбрал группу болельщиков, перебивавших друг дружку нервными криками:

— И тут Марадона получает мяч, обводит одного, другого, третьего…

— Пятого, десятого! Да никого он не обводил!

— Точно, просто плюнул метров с тридцати в девятку!

— Какую девятку? Ты хоть матч-то глядел?

— Я-то да, а ты-то?

— Ну! Сразу после «Спокойной ночи, малыши!».

— Вот и ложился б с малышами, раз ни фига не смыслишь в футболе!

Степа слушал их, слушал — и робко встрял:

— Говорят, сокращение будет…

Все обернулись к нему, осмысливая сказанное.

— Как? — удивился Степанбаев. — Опять в высшей лиге?

— Ты где это слыхал? — уточнил Степанюк.

— А копировщицы говорили: ожидается сокращение штатов, — пояснил Степа.

Болельщики облегченно рассмеялись. Не потому, конечно, что болельщиков вовсе не волновала замаячившая во всей этой перестройке угроза сокращения штатов. Еще как волновала! Правда, философски мыслящий Степанбаев утешал, что, согласно великому закону сохранения материи, если в одном месте чего и сократится, то в другом наверняка то же самое и прибавится. Но это было довольно туманным утешением, и о сокращении штатов говорили обеспокоенно. Однако надо же знать, когда и где! Всему свое место, здесь люди вовсе о другом беседуют, а он — про сокращение…

— Знаешь, малец, — подсказал Степе старик Степанюк, — шел бы ты лучше к тем дядям.

И указал в сторону молчаливых курильщиков, сосредоточившихся на карманных шахматах. Степа покорно направился туда.

— Шах, уважаемый! — сообщил партнеру Степанчику долговязый и тощий, с бородой а-ля Курчатов, ученый-математик крупного масштаба товарищ Степандау.

— А мы в стороночку, Эдуард Степанович, в стороночку, — отошел королем Степанчик.

— А вам снова — шах!

— А мы — в другую стороночку!

Тут к ним подошел Степа и брякнул в святой надежде попасть в струю:

— Вчера Марадона получил мяч, обвел одного, другого, третьего…

Шахматисты восприняли эту весть с тем же изумлением, с каким футбольные болельщики — весть о сокращении. И Степа огорченно умолк.