Ну и что бы я ему, интересно, сказал?

Не знаю, ну толком не знаю, но ящичек на стене так и зовет, так и манит: «нажмите»… «говорите»… «нажмите»… «говорите»…

А что, если просто признаться ему, что в детстве я тоже мечтал стать машинистом? Только, конечно, не метро — я тогда жил в городке, где метро и в помине не было. Зато недалеко от моего дома был железнодорожный полустанок — и я мечтал стать машинистом паровоза. Я снился сам себе — в паровозной будке, мускулистый, чумазый, в промасленной спецовке, ловко управляющий рычагами и колесами, уверенно глядящий в набегающую даль, только глаз чуть прищурен, чтоб не попали угольные пылинки…

Где тот полустанок, где те паровозы, где я?

Я еду в метро, но вовсе не машинистом, а обычным пассажиром, и у меня совсем не та профессия, и завотделом считает меня мальчиком на побегушках, а когда я прихожу домой после двенадцати лет совместной жизни, она мне выдает такое, а сын после всего, что я для него сделал…

Стоп! О чем это я опять? Сам не понимаю, но ведь надо же, необходимо же мне поговорить с машинистом! Ведь это не так часто предлагают, да еще совсем просто: «нажмите» и — «говорите» сколько и что душе угодно. Ведь чаще наоборот: поговорить не с кем, все на своем замкнулись, каждый сам на себе зациклился, а если и говорят о чем, так как раз о том, что поговорить совершенно не с кем…

Нет, не имею я права упускать такую возможность. Должен я с ним поговорить.

Но что же, что я все-таки ему скажу?

Да что-нибудь, что угодно. Ему, наверно, там, в кабине, скучно, ему хочется услышать живой человеческий голос. А то ведь сам он что — целый день твердит одно и то же: «Следующая станция… Осторожно, двери закрываются… У нас принято уступать места лицам пожилого возраста…»

Все, я наконец решаюсь. Я протягиваю руку. Я нажимаю кнопку. Нажимаю еще раз… Еще нажимаю… Жду ответа…

Ответа нет. Переговорное устройство не работает.

Вот и хорошо. Вот и ладно. Мне, честно говоря, даже становится как-то легче.

Нет, ну правда, ну что бы я ему сказал?..

В пятницу вечером Алексей Павлович получил сообщение по оперативному каналу: в «Поплавок» опять завезли чешское пиво. Оперативным каналом служил ресторанный швейцар Савельич — пусть и не однополчанин, но все одно тоже старый вояка. Полученная от него информация не была информацией к размышлению, а являлась призывом к действию. Потому что как это золотистое ароматное чудо из братской социалистической страны неожиданно появилось, так неожиданно могло и исчезнуть. Алексей Павлович сунул в карман боевую авоську и поспешил в «Поплавок».

Почему в этом абсолютно сухопутном городе ресторану было дано такое водное наименование, не знал никто. Одни остряки утверждали, что слово «поплавок» — есть символ состояния «одиночного плавания» отдельных гостей после посещения этого заведения. Другие всерьез уверяли, что ресторан был назван так, потому что в городе как-то сложилась традиция выпускников высших учебных заведений именно здесь «обмывать» дипломы и полагающиеся к ним значки-ромбики именуемые «поплавками».

Одно время — то ли к славному пятидесятилетию, то ли к еще более славному шестидесятилетию страны — «Поплавок» был переименован в «Юбилейный». Но помпезное название не привилось, горожане упорно употребляли прежнее наименование, да и отцы города запоздало, но все же сообразили, что это заведение — не лучшее место для увековечивания достижений страны, и ресторану вернули былое имя.

С этим именем он и жил, и функционировал в сети общественного питания. Но в наши дни, в эпоху ликвидации застоя и застолья, он получил новое гордое наименование — правда, не на горящей синим пламенем неоновой вывеске, а в устах народных. Его гордо нарекли «последний очаг сопротивления». Потому что «Поплавок» стал единственным рестораном в городе с подачей горячительных напитков. А также, как отмечено выше, с периодическим завозом чешского пива.

Вот Алексей Павлович за пивом и отправился. Швейцар Савельич приоткрыл решетчатые воротца ресторана, впустил его в щель и лов«о оттер плечом прочих страждущих.

Алексей Павлович вошел в зал. На эстраде гремел оркестр, на пятачке перед ним отплясывали гости, за столиками шла гульба. Наша, отечественная. Это вам не зарубеж какой-то с чинными клиентами, неслышно скользящими и возникающими (прежде чем вы успели их не то что позвать, но хотя бы о них подумать) официантами и с тихой ненавязчивой музыкой… Нет, у нас — даешь децибелы, даешь дым коромыслом, даешь «Одессу-маму»… А иначе чего ж в ресторан ходить — дома, что ли, кушать нечего!

Алексей Павлович, деликатно огибая разбушевавшихся танцоров, прокладывал путь ко входу в буфет. И вдруг замер: на него удивленно глядели родные лица — Паша и Люся. Лица эти находились за банкетным столом, возглавляемым той самой извечной Люсиной соперницей Мананой. Ее легендарные вечерние брюки из Брюсселя были не видны из-за стола, но зато блузка очень смотрелась — вся в белоснежных — и тоже, вероятно, брюссельских — кружевах.

Алексей Павлович хотел было «не заметить» родственников, но Люся следила за ним с таким напряженным интересом, что… у него зачесалась переносица. А это означало, что сейчас он что-нибудь выкинет. Так было и в детстве, и в юности — как только Алексея Павловича — да нет, поначалу просто Лешку, потом Алексея, неожиданно подмывало на какое-то непредсказуемое и необъяснимое действие, из тех, что именуются «отмочить» или «отчубучить», так у него тут же начинала отчаянно чесаться переносица. Феномен необъяснимый, но симптом неотвратимый. Вот и сейчас Алексей Павлович, почуяв зуд в переносице, даже не попытался его унять — пустое занятие! — а быстро огляделся, заметил в углу маленький столик, за которым сидела одна женщина, лет тридцати пяти, и решительно направился к ней.

— Добрый вечер!

— Добрый… — она удивленно припоминала, знакома ли с ним.

Алексей Павлович помедлил, ощущая спиной неотрывные взоры озадаченных родственников. И брякнул:

— Улыбнитесь мне, пожалуйста!

— Что-о? — опешила женщина.

— Улыбнитесь мне, как старому знакомому, ну пожалуйста, очень надо!

Она колебалась, приглядывалась. Вроде вполне приличный человек в летах, на алкаша не похож, на приставалу тем более… Может, ему и впрямь для чего-то позарез нужно, чтобы она ему улыбнулась? Ну, пожалуйста, не жалко — она выдавила широкую почти естественную улыбку.

— Благодарю! — обрадовался он и присел к ее столу.

Женщина не возражала, послушно держала улыбку на лице.

— Вы меня не бойтесь, — успокоил Алексей Павлович.

— А я и не боюсь, — промолвила она сквозь сияющие зубы. — Мне еще долго улыбаться?

— Ох, простите, все, все, хватит! — спохватился он. — Спасибо вам огромное!

— Не за что. — Она глянула насмешливо. — Чем еще могу помочь?

— Нет-нет, больше ничего не надо. Я сейчас посижу… И сейчас пойду…

Он несколько увял, не зная, как продолжать игру. Женщина терпеливо ждала, причем уже с интересом. Он скосил глаз — Люся и Паша изумленно таращились на него издали. Это снова раззадорило его, разожгло азарт.

— Вот еще бы что еще… Еще бы потанцевать.

— Вы меня приглашаете? — уточнила она.

— Нет! — пошел он на попятный, но взял себя в руки: — То есть да, я приглашаю. А вы против?

В его вопросе была некоторая надежда. Но видно, он тоже попал на азартную, и она перекрыла ему путь отступления.

— Почему против? Я вполне за.

И первая пошла к танцевальному пятачку. Алексей Павлович поплелся за ней как на плаху, боязливо вслушиваясь в дикие звуки оркестра, вглядываясь в безудержно отплясывающие фигуры. К счастью, на подходе музыка стихла, и ударник объявил:

— Для нашего дорогого гостя Шалвы Георгиевича — старинное танго «Брызги шампанского»!

О, это был стиль оркестра «Поплавка» — танцы по заказу. Надо ли добавлять, что заказ подкреплялся материальным стимулированием? Время заказов наступало во второй половине ресторанного вечера. А начинался вечер чинным вальсом «Огни города», согласно утвержденной районным отделом культуры программе музыкального ансамбля. В программу входили, как было указано, «песни советских композиторов и популярные зарубежные мелодии в соотношении два к одному». То есть на каждую ихнюю песню следовало отвечать двумя нашими. Не уменьем, так числом! И в первой части вечера музыканты-хитрованы не только выполняли, но и перевыполняли это обязательство: наяривали подряд однообразные, тягучие или бойкие мелодии отечественного производства. Гостям становилось невмоготу. И вот уже кто-то первый подходил к ударнику, совал ему пятерку и что-то просительно шептал. Ударник понимающе кивал, пятерка исчезала каким-то инфернальным образом — ударник к ней зримо не прикасался — и первый раз в этот вечер звучало с кабацкой задушевностью: