— Она могла бы быть, даже если оперировали бы вы или я.

— Разумеется!

— Вы хорошо знаете, что самые искусные хирурги терпели неудачи на операционном столе.

— Знаю!

— Значит?

— В обыкновенных условиях любая неудача извинительна. В то время как в этом случае раздраженное в определенном смысле общественное мнение не станет искать объяснения случившемуся, а обвинит Иоану Петровну.

— Согласен!

— Тогда зачем же ставить ее в такое положение?

— Видите ли, доктор Ульман, мы позволяем заразить себя тем необоснованным страхом, который испытывают те, кто живет в казармах. Мы пугаем себя возможностью, которой может и не быть.

— Но и вы сами взволнованы.

— Речь идет сейчас о вас.

— Я просто не могу прийти в себя.

— Важно другое, доктор Ульман: верим ли мы, я и вы, в госпожу Молдовяну?

— Верить… — задумчиво проговорил немецкий врач, — это слитком мало. Я ее очень люблю… Я хочу сказать, что очень ее ценю! — тут же поправился он. — Я уважаю ее как человека, как врача! Но если у меня неспокойно на сердце, как это вам объяснить? Мне не хотелось, чтобы на нее обрушилось что-либо плохое. Вы представляете, что случится завтра с немцами в Березовке, если человек на операционном столе…

— С какими немцами, господин Ульман? С немцами вообще?

— Это не имеет значения!

— Ну а если доктор Кайзер, о котором всем известно, что он гитлеровец, будет спасен от смерти как раз доктором-коммунистом?

— Этого фон Риде и многие другие никогда не поймут.

— Так пусть тогда это поймем мы оба.

Раду Анкуце продолжал думать о противоречивости судеб доктора Кайзера и Штефана Корбу. Снова, сам не желая того, он представил себе два тела (одно, вырванное у смерти, и второе, находящееся под ее страшной угрозой), как два призрака, стоящих перед ожидающим их финалом. У него не выходил из головы человек, прижавшийся к двери кельи в подвале, словно в ожидании выстрела в спину, и доктор Кайзер, узнающий перед анестезией, что именно жена комиссара будет его оперировать.

«Мы рано или поздно обязательно поймем, — думал Анкуце, — как это доктор-коммунист может побороть самого себя, оставаясь медиком даже перед больным врагом. Но никогда не поймем, почему здоровый человек Штефан Корбу должен стать завтра жертвой трагических обстоятельств. Понимает ли Иоана абсурдность этого положения?»

Он резко вздрогнул. Двери операционной широко раскрылись, в зал вкатились носилки, на которых лежал доктор Кайзер. Сестра Наталья чуть задержалась, чтобы дать время двум докторам подняться со ступенек лестницы и подойти. Кайзер был покрыт до подбородка белой простыней. Руки его лежали вдоль тела. Черты его костистого с тонкими губами лица стали еще острее. Ко лбу прилипла прядь светлых волос. В глазах светилось волнение, взгляд был неопределенным. Трудно было сказать, узнал ли он доктора Ульмана, но сквозь опустившийся на глаза туман он различил его первым. Кайзер тихо застонал и едва слышно прошептал:

— Благодарю, дорогой коллега! Большое спасибо!

Вероятно, он был уверен, что операцию делал мужчина. Анкуце сделалось не по себе. Захотелось выругаться. И снова он невольно вспомнил о судьбе Штефана Корбу. В это мгновение Анкуце испугался собственной мысли, что Хельмут Кайзер не заслуживал такого самопожертвования врачей.

Но из тени колонн вышел комиссар, и в то же самое мгновение из операционной вышли Иоана и доктор Хараламб — оба бледные, очень усталые. Они спокойно смотрели вслед носилкам. Их взгляд рассеивал любые опасения.

Комиссар подошел к Ульману и сказал ему:

— Я очень просил бы вас передать сегодня же ночью фон Риде, что месть никогда не была нашим оружием!

Все это говорило о том, что Молдовяну давно находился в холле и все слышал…

Всем хватило места на ступеньках лестницы. И время было самое подходящее для бесконечных разговоров. Кругом стало тихо. Из открытой внизу двери проникла таинственная чарующая прохлада ночи. Комиссар принес из врачебного кабинета вишневую шаль и покрыл ею плечи Иоаны. Она поблагодарила мужа за эту ласку легким поглаживанием его руки, задержавшейся на мгновение у ее висков. Лицо ее, обрамленное медно-желтыми волосами, рассыпавшимися по плечам, в отраженном от вишневой шали свете казалось всем, несмотря на усталость, каким-то необычным, освещенным внутренней радостью. Она сидела на лестнице рядом с Молдовяну, опустив руки на сжатые колени, и улыбалась чему-то неопределенному: ее огромные голубые глаза с длинными густыми ресницами и более чем всегда расширенными зрачками напоминали необычных птиц, которые медленно помахивали своими крылышками.

Доктор Анкуце жадно и упорно смотрел на нее, словно видел впервые. Он перевел взгляд вверх, на мансарду, туда, где в одном из изоляторов лежал Хельмут Кайзер. Туда же было устремлено и внимание докторов Ульмана и Хараламба, находившихся в том состоянии ожидания, которое, естественно, сопутствует всякой тяжелой операции. В конце концов было трудно объяснить это молчаливое, всеобщее внимание к судьбе человека, с которым внутренне их ничего не связывало.

И все-таки в то время, когда Наталья Ивановна вышла на цыпочках из изолятора, у всех на устах был один и тот же вопрос:

— Ну? Как он себя чувствует?

— Заснул, — ответила сестра, подходя поближе. — Будем надеяться, что проспит дольше, чем длится наркоз.

— Будем надеяться, — согласился Анкуце. — Сон всегда хороший признак. Дыхание нормальное?

— Как у новорожденного.

Все разом облегченно вздохнули.

— Идите и ложитесь спать, Наталья Ивановна! — обратилась к ней Иоана. — Мы тут организуем ночное дежурство.

— Сначала я принесу фотографии, — сказала женщина.

— Какие фотографии? — удивился Хараламб.

— Перед тем как заснуть, он знаком показал, что во френче у него фотокарточка. Он попросил меня ее принести. Там его жена и ребенок.

— Ого! — воскликнул Анкуце. — Не думал, что Кайзер способен на такие нежности.

По лицу Молдовяну прокатилась едва заметная сумрачная волна, на губах появилась презрительная улыбка. Но никто не обратил внимания на это неожиданное, непонятное изменение лица комиссара, который, казалось, знал о Кайзере больше, чем другие.

— Да, — подтвердила сестра. — Вот так-то обстоят дела. Надо поискать фото и принести. Когда проснется, найдет на тумбочке, обрадуется, правда?

Женщина неслышными шагами направилась к находящейся в подвале комнате, где хранилась одежда больных. Обычный сам по себе случай, однако, всех взволновал. Только Ульман вдруг тяжело вздохнул и чуть грустным голосом произнес:

— Забыл! Мой коллега Кайзер в самом деле имеет жену и ребенка.

Но никто не стал его расспрашивать, почему он так печально произнес эти слова. Где-то в глубине этих слов чувствовалась связь с бог его ведает какими-то давними случаями, в которых жена и ребенок Кайзера играли определенную роль. Впрочем, может быть, это не так? Ассоциация могла быть и иного плана. Однако на губах Ульмана по-прежнему сохранилась ироническая улыбка, а в глазах появилась тревога.

Это окончательно испортило впечатление от той тишины, которая так помогала присутствующим обрести самих себя. Инстинктивно они почувствовали, что снова приближается какая-то волна неприятностей и было бы очень хорошо, если бы доктор Ульман ушел. Но Ульман продолжал неподвижно сидеть, погрузившись в воспоминания, словно в заросли джунглей, из которых нельзя было выбраться.

Даже Иоана, находившаяся до сих пор в состоянии полной отрешенности, ощутила, что Ульмана что-то гнетет.

В конце концов после некоторого колебания Иоана осмелилась его спросить:

— Вы знали жену и ребенка Кайзера?

Глядя куда-то в неопределенную точку, Ульман глухо ответил:

— До некоторой степени!

— Как это «до некоторой степени»?

— Знал, — сказал коротко Ульман. — Вот и все.

Но Иоана продолжала настойчиво расспрашивать его.

— Все-таки существует какая-нибудь связь между женой и ребенком Кайзера и вами?