Взгляд Голеску был также прикован к этому столу.

«Есть ли там список? — спросил он самого себя. — Или он подшит к делу, в какой-нибудь папке, на обложке которой большими буквами написана моя фамилия?»

В голове его гудело и грохотало, и он боялся, что окружающие узнают его мысли. Загрубевшими руками он вцепился в ручку палки, положив бороду между кулаками, и решил, что в случае необходимости он скорое вцепится зубами в руку, чем выдаст себя. Голеску был полон решимости следить за процессом как можно спокойнее, собрав все свои силы, чтобы не пропустить ничего, что будет сказано или случится. Если его страх не оправдается и он не будет привлечен к судебному разбирательству, тогда по возвращении в лагерь его слова о последних часах жизни беглецов произведут колоссальную сенсацию.

«Новый случай ударить по коммунистам! — подумал Голеску и почувствовал, что обретает спокойствие. — Пользуйся! Коммунистов следует бить их собственным оружием!»

Обвиняемые Новак, Балтазар и Корбу сели.

Со своего места Голеску не мог различить их лиц, фиксировать их реакцию. Впрочем, Корбу, казалось, вызывающе повернулся к ним спиной. Его рука, на которую он опирался виском, закрыла двух остальных подсудимых. Все трое держались как чужие: не беседовали между собой. Каждый был занят своими мыслями, безразличен к судьбе соседа.

Все это казалось тем более странным, что официальный защитник, появившийся одновременно с прокурором, который немного задержался, не обращая ни на кого внимания, направился к своему столу, вытащил из папки пачку бумаг и, повернувшись к обвиняемым, улыбнулся. Это был молодой артиллерийский капитан, левая рука его висела на перевязи, можно было подумать, что его специально вызвали для этого из госпиталя. Судя по жестам, можно было предположить, что он затеял с ними живой разговор, рассчитывая воодушевить их и подбодрить.

С тяжелой душой Голеску комментировал все по-своему.

«Циники до мозга костей! Приговор уже давно известен, а они послали этого забавлять их побасенками!»

По всему было видно, что и Балтазар не питал иных чувств. Он едва слышно, сквозь зубы проговорил:

— Зачем смеяться над ними?

— Ты думаешь, он смеется? — изобразив сомнение, произнес Голеску. — Мне кажется, напротив, он хорошо знает свое дело.

— Какая разница?

— Следовательно, не будет даже видимости суда, как мы в лагере и предполагали.

— Тем хуже! От председателя до писаря все играют роль как по нотам.

Тут Голеску повернулся к Балтазару-старшему и внимательно посмотрел на него:

— А ты мечтал о другом?

— Да, мечтал! — с отчаянием ответил тот. — Я же отец. А-а, что ты понимаешь!

На этот раз у Балтазара задрожали руки. Напрасно он зажимал их между коленками. У Голеску не было времени наблюдать за ним, и Балтазар остался наедине со своими отцовскими слабостями. Появление членов суда еще больше накалило атмосферу. За короткое мгновение, пока все стояли, отдавая должное юридическому ритуалу, Голеску внимательно исследовал лицо председателя — пожилого массивного полковника с поседевшей головой. Нет, у этого человека лицо не сентиментального человека, способного на снисхождение. Черты у него были грубые, губы словно склеены, челюсти сжаты, взгляд глубокий, пронизывающий. Возбужденное и измученное воображение Голеску сделало свое дело: под влиянием взгляда полковника он почувствовал себя раздетым донага.

Нет, судебное заседание, казалось, не обещало быть пустой формальностью, как предполагали в лагере, так как все разворачивалось по букве закона.

Под высоким сводчатым потолком трибунала голос председателя звучал громко, вопросы задавались один за другим:

— Ваше имя?

— Год рождения? Место рождения?

— Были ли вы осуждены когда-нибудь и за что?

— К какой политической организации примыкали до войны?

— Звание и ваша должность на фронте? В каких районах воевали?

— С каких пор в плену? Какую деятельность вы вели в лагере?

— С каких пор вы знаете друг друга и что объединяло группу, которую вы создали?

Эта была настоящая паутина вопросов, сквозь которую непрерывно прогоняли подсудимого. В конце концов его загоняли в угол, из которого не было никакого выхода.

И снова неумолимый голос председателя:

— Товарищ секретарь, зачитайте обвинительное заключение!

Чтение обвинительного заключения длилось довольно долго, так как параллельно с русским текстом делался перевод на румынский язык. Большие паузы между частями помогали Голеску сконцентрировать внимание на чтении. Пораженный сначала необычностью приключения, многими элементами организации побега, деталями бегства к Курску, которые ему были совершенно незнакомы, он к концу замер, ожидая, что вот-вот произнесут его имя, уточнят, какую роль играл он в составлении списка пленных Березовки.

Катастрофа казалась неизбежной. Рано или поздно его имя должно было прозвучать как взрыв. Люди станут искать его глазами. А он, как попавший в капкан зверь, должен будет перенести давящую пустоту, образовавшуюся вокруг него, потом медленно встанет со скамьи и, едва передвигая ноги, полумертвым пойдет на скамью подсудимых и сядет справа от Новака.

«Идиот! Я же ому говорил, чтобы в случае чего порвал бумагу и проглотил!»

Как ему хотелось сохранить силы, прийти в себя и закричать русским прямо в лицо все, что накипело на душе!

Но он не помнил ни слова из специально приготовленной им речи. Потрясающая логика, согласно которой он стал бы в свою очередь обвинителем, смысл речи которого выходил бы за узкие рамки этого процесса и был бы обращен прежде всего к сущности исторического процесса активного противопоставления России Румынии на основе европейских законов, страшная логика, благодаря которой он два года оказывал сопротивление коммунистическому давлению и на основе которой он мысленно построил речь, — все это расползлось, словно гнилая кисея.

Тело покрылось холодным потом, мысли стали беспорядочными, в глазах нависла какая-то мгла, вещи и люди вокруг потеряли очертания. Совершенно подавленный, он отдался на волю бурного течения.

Голеску растерянно вздрогнул, услышав вопрос председателя, обращенный к капитану Новаку:

— Вам принадлежит инициатива составления списка пленных Березовки?

Голеску готов был встать и закричать: «Ничего не знаю! Я ни в чем не виноват!» — но он быстро взял себя в руки, поняв, что председатель продолжает:

— Или эта идея вам была внушена кем-нибудь? Кем именно?

Значит, закончилось чтение обвинительного заключения, председатель стал допрашивать подсудимых. Вероятно, пока Голеску был занят собственными переживаниями, прочие вопросы уже оказались выясненными и остались только те, которые для него были самыми сокровенными и тревожащими.

— Вы по собственной инициативе составили список? Или эту мысль вам внушил кто-то другой? И кто именно? Отвечайте, кто?

Капитан Новак стоял, держась за спинку скамьи подсудимых. Он внимательно слушал перевод, делал перерыв, чтобы собраться с мыслями (время, которое Голеску казалось бесконечным и мучительным, словно боль от грубо потревоженной раны), после чего четко ответил:

— Я составил его по собственной инициативе. Никто другой не знал о его существовании.

Вздох облегчения Голеску послышался в тишине зала как шипение.

— Значит, вам никто не внушал такую мысль? — в третий раз возвращался к тому же председатель.

— Нет, никто!

Голеску чувствовал себя спасенным, однако он не понимал позиции Новака.

«Возможно, — думал он, — приближение смерти лишает человека способности нормально мыслить. Не исключено, что он потерял память. Может быть, даже если они сделают очную ставку, он меня не признает».

— С какой целью вы составили список? — продолжал спрашивать председатель.

— Я боялся, что при переходе туда меня расстреляют. И чтобы не сочли меня за шпиона и не расстреляли, я взял с собой список как подтверждение своей лояльности, чтобы защитить себя от любой случайности.