— Да что с вами? Вы в своем уме? Вы воображаете, что я располагаю вашей судьбой по своему усмотрению. Почему?

Ему захотелось крикнуть в лицо Молдовяну:

— Потому что я люблю вашу жену! Потому что любовь эта гложет меня! Потому что не могу больше переносить того, что у вас есть все, а у меня ничего! — И он, разумеется, без сожаления сказал бы все это, если бы не появление взволнованного доктора Анкуце.

— «Штабисты» объявили голодную забастовку в знак траура в связи с капитуляцией в Сталинграде.

Комиссар мрачно посмотрел на Корбу:

— И вы хотели бежать в другой лагерь! Теперь понимаете, почему этого не следует делать?

Перед румынской казармой прямо на снегу стояли котлы с едой. Комиссар, Корбу и Анкуце остановились. Доктор заметил:

— Все еще не прикасались к еде. Ситуация не изменилась.

Штефан Корбу нагнулся, чтобы приподнять деревянную крышку одного из котлов. Наружу вырвался горячий пар, сильный запах консервированной рыбы.

— Еще можно есть. Не остыло.

Комиссар, нахмурив брови, посмотрел на котлы. Обошел их и вдруг остановился:

— Внесите, пожалуйста, в казарму!

В этот момент из здания для политических комиссаров появился Деринг. Взволнованный, он направился к немецкой казарме. Увидев недоуменный взгляд румынского комиссара, Деринг объяснил:

— Люди Риде объявили голодную забастовку!

Потом, отозвав его в сторону, Деринг сообщил, что ему удалось узнать, как было организовано сотрудничество между двумя фашистскими группами.

Молдовяну вошел в казарму. Большая часть военнопленных кончала обед и теперь с напряженным любопытством ожидала, что будет дальше. Молдовяну направился к комнате, которую занимали «штабисты», и остановился в дверях. Его встретила мрачная напряженная тишина. После того как Голеску удалось призвать к порядку нежелавших подчиниться его внезапно принятому решению, волнения среди «штабистов» несколько улеглись. Одни лежали неподвижно на койках, устремив взгляд в потолок, другие сидели, словно застывшие изваяния, глядя куда-то в пустоту.

И все-таки кто-то не выдержал и жалким голосом произнес:

— Какое мне дело до несчастья под Сталинградом? Мне есть хочется…

Молдовяну испытующим взглядом обвел верхние и нижние ярусы коек. Он увидел суковатую палку Голеску, сидящего прислонившись щекой к одному из столбов, и пошел сразу туда. С подушек в его сторону поднялись головы, глаза пленных жадно следили за каждым его движением. Как ни старался комиссар сдержать раздражение, оно все равно проявилось в напряженности походки, в неподвижности бледного лица. Трудно было предположить, что задумал комиссар. Вот почему напряжение людей росло с каждым его шагом.

Он остановился, и его голос с потрясающей отчетливостью прозвучал в тишине под сводчатым потолком казармы:

— Зачем вы это сделали, господин полковник?

Голеску не ожидал столь прямого и открытого выпада. Развитие событий ему представлялось в несколько ином виде. Голеску резко поднял голову, всем своим видом показывая, что готов принять вызов. Но по дрожанию подбородка и расширенным зрачкам было видно, что он не владеет собою.

— Не понимаю, что вы хотите этим сказать.

— Нет, вы прекрасно понимаете, — возразил комиссар. — Все, что сегодня здесь происходит, обязано вашей инициативе.

— Слишком много чести для меня, господин комиссар. Вы мне приписываете роль, к которой я никогда не стремился.

— Я вам докажу не только то, что вы стремились к ней, но и то, что вы изо всех сил играете ее.

— Многое можно приписать человеку.

— Но это не выдумка, а очевидная правда.

— Сведения, которые обо мне вы получаете от антифашистов?

— Которые дают люди из вашего окружения.

Руки Голеску еще сильнее сжались вокруг столба, взгляд его потух. Ему показалось, что земля ускользает из-под ног. Кто бы это мог быть: Балтазар-старший или Харитон, Новак или Ротару, священник Георгиан или сын полковника Балтазара, фон Риде или его собственный приемный сын — Сильвиу Андроне? А может быть, комиссар специально испытывает его, припирает к стенке, чтобы узнать правду от него самого?

— Зачем вы это сделали, господин полковник? — повторил Молдовяну тем же спокойным, ровным голосом.

— Ничего я не делал, — невнятно, весь сжавшись, ответил тот. — Вы нападаете на меня, а я ничего не сделал.

— Тогда, видно, я ошибся в отношении…

— Вы ошиблись!

— Я ошибся в отношении вашей лояльности, господин полковник! — уточнил Молдовяну, не спуская с него глаз. — У вас нет смелости отвечать за поступки, которые вы замышляете и совершаете. Я удивляюсь, как люди могли доверять вам. Как они терпели, что вы возложили на себя роль вождя румынской группы лагеря?

— Ваше положение политического комиссара не дает вам право унижать меня только потому, что я простой военнопленный.

— Зато оно дает мне право и даже обязывает показать людям, каков вы есть на самом деле.

— Мои товарищи по оружию знают меня достаточно хорошо, они не нуждаются в дополнительных сведениях.

— Она знают вас в фальшивом ореоле, господин полковник.

— Этот ореол я заработал кровью.

— Вот почему я и поспешил им продемонстрировать, какой цвет имеет кровь, которой вы подкрашиваете свой ореол. Я докажу им, что вы готовы идти по жизни через их трупы, пользуясь наивностью некоторых из них. Превращая их в ширму для себя, вы играете в пагубную для них игру, а они не знают, какая опасность их поджидает, в какую пропасть вы умышленно их толкаете. Вы не возражаете, если я попытаюсь поколебать немного тот постамент, на который вы сами себя поставили вроде идола?

— Если это вам удастся!

— Мы впервые вот так стоим один перед другим, и мне кажется, пришло время развеять некоторые ваши иллюзии.

— Если это вам удастся! — повторил Голеску.

— Люди, которые идут за вами, должны понять, что они идут за пророком-обманщиком.

— Если это вам удастся! — снова повторил полковник.

— В таком случае я вынужден в третий раз спросить вас, зачем вы это сделали?

По лицу Голеску потекли струйки холодного пота. Он вынул из кармана платок и вытер лицо, расстегнул воротник френча, словно освобождаясь от невидимой петли, в которую он попал. Повторение одного и того же вопроса звучало как удары безжалостного метронома, который сообщал, что время истекает, фатальный момент приближается. А тут еще испытующий взгляд этого комиссара, который приводит мысли в такое смятение, что не знаешь, как их упорядочить, на основе какой логики противостоять ему. Если бы он пришел только к нему, если бы все это происходило между ними двумя, а то ведь в борьбу вовлечены все сразу!

Он окинул взглядом всю казарму, надеясь, что в этом последнем отчаянии освободится от удушающего состояния. Пусть люди сообща набросятся на комиссара с проклятиями, обвинениями, доводами, гневом и будут говорить до тех пор, пока не заткнут ему рот и не обратят его в бегство. Пусть комиссар увидит, наконец, их единство, поймет, что они не покинули его, готовы разделить с ним ответственность. Но люди выглядели равнодушными, молчаливыми, неподвижными. Он хотел разыскать Новака, но не нашел, стал искать Харитона, но увидел лишь из-за спины кого-то его профиль. Не видно было и Балтазара-отца, священника Георгиана, Балтазара-младшего. Кругом были лишь чужие, безвольные, невыразительные лица. Только в группе антифашистов он заметил горячий, пристальный, полный недоумения и презрения взгляд Сильвиу Андроне.

И тогда он почувствовал, как внутри его рушится что-то такое, что, он считал, невозможно поколебать. Голеску почувствовал себя одиноким и бессильным. И из желания потянуть за собой всех остальных закричал истерическим голосом:

— Пусть они вам скажут, кто их истинный духовный вождь, кто поддерживает в них огонь ненависти к России? Кто борется с антифашистским движением, кто организовал сегодняшнюю забастовку? Пусть скажут! Они знают правду так же хорошо, как и я.