Ответ . Хорошие документальные материалы мы получили из Сеула. Это были мобилизационные планы, кажется, за 1935 — 1936 годы. Этот материал доставал переплетчик, работавший в штабе Корейской армии. Я помню, что этот материал получил хорошую оценку от Ворошилова. Куренков, как начальник отделения, этот документальный материал оценивал также хорошо. Я не сомневался, что этот материал был правдивым. О правдивости этого материала я делаю вывод еще и потому, что источник, дававший этот материал, доставлял также ряд сводок штаба Корейской армии о Приморье».

После выяснения всех обстоятельств его работы в Москве и за рубежом следователь меняет тему допроса и переходит к обвинению в шпионаже и работе на японскую разведку. Но на этом допросе «пришить» Добисову шпионаж в пользу Японии не удается. Вот как происходил этот поединок между следователем и обвиняемым:

«Вопрос . Каких японских разведчиков вы знали лично?

Ответ . Никаких, кроме наших агентов, работавших в японской разведке, я не знал.

Вопрос . Вы были кем-нибудь завербованы, будучи на работе в ИНО или на закордонной работе?

Ответ . Нет. Никем я не был завербован ни в отделе, ни на закордонной работе.

Вопрос . Когда Клётный был привлечен в ИНО в качестве переводчика, был ли у вас с ним разговор по поводу мобилизационных планов, получаемых из Японии?

Ответ . Я не помню, чтобы Клётный со мной разговаривал по вопросу мобилизационных планов. Я также не помню, чтобы Клётный имел к этим документам какое-либо отношение.

Вопрос . А Калужский к этим мобпланам имел отношение?

Ответ . Да. К этим мобпланам Калужский имел отношение, так как он эти мобпланы переводил.

Вопрос . Вы с Калужским беседовали об этих мобпланах и других документах, получаемых из Японии?

Ответ . Да, с Калужским я беседовал. Но разговор этот был общий, и в беседе с ним я оценки этим планам не давал. Основное отношение к ним имел Куренков.

Вопрос . Как оценивал эти материалы Калужский?

Ответ . Насколько мне помнится, Калужский эти материалы оценивал положительно.

Вопрос . Кто давал оценку этому материалу?

Ответ. Оценку мобпланам давали Куренков и Калужский, они оценивали их положительно. У нас не было сомнений, что этот материал правильный и достоверный».

С мобилизационными документами, поступавшими из Сеульской резидентуры, разобрались. Мнение всех сотрудников сектора — материал подлинный и сомнений ни у кого не вызывает. И следователь опять переходит к вопросу о «шпионской» деятельности Добисова. И снова с его стороны категорическое отрицание признать себя виновным.

«Вопрос . Вы помните, какую вы давали информацию и материалы из ИНО Клётному для передачи японской разведке?

Ответ . Никогда никаких информаций и материалов из ИНО я Клётному или какому-либо другому лицу для передачи японской разведке или какой-либо другой разведке не давал. Это клевета, самая гнусная.

Вопрос . Клётный показывает, что он был связан с вами по шпионской работе с 1933 года. Подтверждаете вы это?

Ответ . Абсолютная клевета и ложь. Никогда я шпионом не был и никакой шпионской работы с Клётным или с кем-либо другим, как я уже показывал, я не вел.

Вопрос . Расскажите, каким образом вы связали Клётного по шпионской работе с Косухиным. Когда это было?

Ответ . Никакого отношения к шпионской деятельности Клётного, Косухина (если он таковой занимался) я не имел и никак их не связывал.

Повторяю еще раз, что я шпионом никогда не был и никогда не имел никакого отношения к шпионской деятельности Клётного. Все показания Клётного о моей якобы с ним связи по антисоветской шпионской деятельности являются сплошным вымыслом и клеветой.

Вопрос . Значит, вас Клётный оговаривает?

Ответ . Безусловно оговаривает, и мне непонятно даже после этих двух допросов, какие у него могут быть причины для этой кошмарной клеветы на меня».

Но через некоторое время после избиений и пыток Добисов сломался и стал подписывать в протоколах все, что вписывали туда следователи. В своих показаниях от 20 июня он признает, что был завербован японцем Исихарой в Китае в 1920 году, что в 1925 году установил шпионскую связь с Романом Кимом и продолжал с ним шпионскую работу. Много чего написано в этих «показаниях» и много фамилий названо. Вот только один пример:

«… Вопрос . Кто еще вам известен как агент японской разведки из сотрудников ИНО?

Ответ . Кроме Кима как агента японской разведки мне известны: Клётный — переводчик ИНО, Куренков — начальник 7-го сектора ИНО, Ермаков — переводчик ИНО. Роман Ким мне советовал: в связи с тем, что 7-й сектор ИНО целиком находится в руках японцев, поскольку его возглавил агент японской разведки Куренков, то я как бы остаюсь лишним с точки зрения выполнения заданий японской разведки по 7-му сектору, а поэтому было бы очень хорошо, если бы я добился перевода в другой сектор. Это осуществить мне не удалось».

Переводчик ИНО Евгений Калужский был арестован 28 марта. Работал он в Корее, был связан с Сеульской резидентурой и, очевидно, в 1934 году вернулся в Москву. Об этом человеке ничего не известно, поэтому на основании материалов следственного дела стоит сказать несколько слов и о нем, и о Сеульской разведывательной сети ИНО, созданной с его помощью.

В 1930 году он был переводчиком генконсульства в Сеуле. Перед отъездом из Москвы заведующий сектором Баранский сообщил ему пароль для связи с работником ИНО вице-консулом Кузнецовым. Последний должен будет назвать номер комнаты Баранского в ИНО. Так и произошло вскоре по приезде Калужского в Сеул. Кузнецов сообщил Калужскому, что у него имеется два агента: русский белогвардеец Яковлев и японский жандарм «132»-й. О вице-консуле и резиденте ИНО Кузнецове автору, к сожалению, ничего не удалось узнать. Неизвестно даже его имя. Так бывает — особенно в разведке. Человек годами работает, потом исчезает и уходит в небытие, хорошо, если своим ходом и без помощи «органов». Его личное дело прячут в архив, ставя на обложке штамп: «Хранить вечно». Оно и будет вечно храниться на архивной полке. И можно быть уверенным, что и через сотню лет ни один историк не получит доступа к этому делу.