Первым проявлением этого был сильный кашель, напавший на тех, кто работал в доме. Кашель и сопровождавшая его боль в горле вскоре прошли, но в тот же день Левик лишился дара речи, а затем его глаза так опухли, что он перестал видеть. Прошло два дня, прежде чем он полностью оправился от воздействия газа.

Первые две недели были почти целиком посвящены строительству дома, но когда оно в основном было завершено, один, а то и два человека могли заниматься и другими важными делами.

Приближалось лето, снега на берегу становилось все меньше, и очень скоро мы поняли, что нам будет чрезвычайно трудно сохранить наши запасы свежего мяса. Эту задачу Кемпбелл поручил решить мне.

Я выбрал место на склоне большой горы у подошвы припая и довольно высоко над уровнем моря вырубил во льду пещеру, которая должна была служить нам ледником.

Однако стремительное наступление моря вскоре подмыло пещеру, и мне пришлось чуть ли не вплавь спасать те несколько пингвиньих тушек, что я успел заготовить. Значит, подошве припая доверять нельзя, а надежный сугроб ближе чем в полумиле [805 м] от нашего лагеря не найти. Оставалось только самим соорудить ледник.

Мы собрали пустые ящики — наследие экспедиции Борхгревинка, — уложили их по периметру квадрата и заполнили льдом, выбитым из айсбергов и льдин у подошвы припая. Три ряда ящиков, поставленных один на другой, составили стену высотой в пять футов [1,53 м] — и холодильник был готов. Внутри мы уложили на землю, вернее на гравий, слой льда толщиной в несколько дюймов, а на него — первую партию свежего мяса. Сверху его плотно накрыли осколками льда. По мере того как мы добывали животных, мы наращивали новые слои, пока наше хранилище не заполнилось до отказа.

В первый месяц солнце стояло еще довольно высоко, так что приходилось следить за состоянием льда и время от времени возобновлять его запасы. Но зато мясо сохранялось прекрасно, особенно после того как первые зимние ветры намели у подветренной и наветренной стен ледяного дома плотные сугробы.

Пингвины Адели у воды

Теперь, когда ледник был готов, остановка была за малым: надо было наполнить его большим количеством мяса, притом свежего. Кемпбелл и Левик день или два спустя после высадки забраковали нашу баранину, и мы всю ее выбросили в море. Пока осенняя непогода не заставила птиц покинуть эти края, мы должны были запасти вдоволь пингвиньего мяса. Иными словами, предстояло уничтожить несколько сот пингвинов — операция необходимая, но крайне неприятная. Спору нет, путешественник должен уметь охотиться, иначе он не путешественник, но отвратительное избиение пингвинов Адели и охотой-то не назовешь.

Несчастные птицы так доверчивы, что на них не поднимается рука, а тут еще не всегда удается уложить их одним ударом — так сильна в них жажда жизни. Но что поделаешь — свежее мясо было необходимо для нашего здоровья, и за несколько дней мы убили, ощипали и положили на лед несколько сот птиц. С тюлениной нам повезло меньше: до осени, когда станет лед, тюлени на побережье — редкость, но мы все же ухитрялись добывать их и лишь изредка дополняли рацион пингвинами.

Опыт этого года убедил нас всех в том, что экспедициям необязательно и даже излишне тратить энергию на то, чтобы запастись новозеландским мясом. По своим качествам мясо пингвинов Адели и тюленей ничуть не уступает баранине и говядине, пахнет пингвинятина не хуже любой другой дичи, а тюленина вполне съедобна, хотя довольно безвкусна.

Как я уже говорил, волны все время размывали подошву припая, окаймлявшего южный берег мыса Адэр. За первые десять дней нашего пребывания на нем море местами продвинулось до двадцати ярдов [18,3 м]. Как только выдавалась свободная минутка, мы кидались спасать наши вещи, стремясь оттащить их в глубь от берега, подальше от прибоя.

Тем не менее некоторые вещи из нашего багажа, виденные однажды кем-то на берегу, впоследствии уже не смог увидеть никто, и в их исчезновении бесспорно повинно только море. Серьезные потери случились лишь в самые первые дни, ибо мы очень скоро поняли, какая опасность угрожает нашим припасам. Но ведь мы в это время переносили оборудование, то есть перетаскивали тонны груза на несколько ярдов от берега, а это требовало много времени и сил.

Если бы те две недели, что мы строили для себя дом, нам пришлось ночевать под открытым небом, мы бы, наверное, гораздо лучше прочувствовали, каким недостатком является его сложная конструкция. Мы, однако, с первого же дня расположились со всеми удобствами в покинутой хижине Борхгревинка, а Кемпбелл и Левик — большие любители свежего воздуха — предпочли устроиться в бывшем складе, натянув над головой вместо сорванной крыши брезент. Но они с самого начала не были там безраздельными хозяевами. Еще выметая мусор, мы потревожили и выгнали пингвина, который облюбовал это уединенное место для линьки. Он вернулся, его снова выдворили, и так продолжалось до тех пор, пока, из уважения к его отваге и упорным попыткам выжить новых соседей, мы не заключили с пингвином перемирие и не позволили ему делить жилье с нами. Он, конечно, не мог не видеть, что мы убили и бросили в холодильник десятки его сородичей, приходивших к нему с визитом, но не придавал этому значения и больше двух недель ни на шаг не отходил от дома.

Хижина Борхгревинка на мысе Адэр

Мы прозвали его Перси. Иногда казалось, что пингвин реагирует на свое прозвище, что не мешало ему, хотя он никогда не спускался к морю за едой, упорно отказываться от нашей пищи, даже когда мы соблазняли его сардинами. Какая его постигла участь — неизвестно, боюсь, после того как он кончил линять и появился в новом обличье, мы его не узнали и убили. Так или иначе, он исчез, и несколько дней нам очень не хватало этого растрепанного чудака с забавной физиономией и неизменным пучком перьев в клюве.

Теперь, когда у нас была крыша над головой и хоть немного налажен быт, не грех было выкроить время для осмотра ближайших окрестностей.

До сих пор мы не выходили за пределы низкого берега — очень небольшой территории, как видно из фотографий, — на котором стоял наш дом. Но вот в воскресенье 5 марта, после краткой утренней молитвы, Кемпбелл, Левик, Абботт и я взобрались на скалу, венчающую мыс Адэр, и достигли ее восточной оконечности, откуда открывается прекрасный вид на море Росса.

Подъем был крутой, до высоты 850 футов [259 м], но вид с вершины щедро вознаградил нас за труды. Карабкаясь вверх, мы обратили внимание на то, что вся земля вокруг усеяна гуано и трупами пингвинов, значит, летом они обитают даже на такой крутизне. Некоторые еще и сейчас сидели в своих гнездах — скорее всего это были молодые особи выводка этого года, еще не кончившие линять. Честь и хвала их родителям, у которых хватило энергии высидеть и выкормить птенцов на высоте около тысячи футов [305 м] над уровнем моря. Смертность здесь была, вероятно, чудовищная — на скале валялось в среднем гораздо больше тел пингвинов, чем мы встречали внизу на птичьем базаре, так что, по-видимому, только скученность тамошней популяции могла заставить несчастных гнездиться так высоко.

Поднимались мы легко, если не считать одного-двух снежников, где неплохо было бы иметь кошки. Кроме того, раза два мы попадали на мелкие осыпи, которые ползли у нас под ногами. Неприступную с первого взгляда крутизну мы преодолевали без особого труда только благодаря пингвинам, превратившим путь наверх в твердую дорогу.