Церемония началась около полудня. Я съел последние две сливы из корзины, но не рискнул пить из бутылки, лежащей на дне. Судя по запаху в ней было вино, но нельзя было исключить того, что в него могли добавить Пойло.

Время от времени сквозь музыку оркестра пробивались обрывки псалмов. Затем, внезапно, оркестр смолк, и раздалось могучее: «Махруд — это Бык, Бык из быков, и Шинд — пророк его!»

Оркестр снова начал играть. Сейчас это была увертюра к «Аиде». Когда она почти закончилась, баржа вздрогнула и пошла. Я не ощутил никакого рывка, характерного при буксировке. Тут я вспомнил, что не видел поблизости ни одного буксира, и понял, что присутствую при свершении еще одного чуда. Баржа двигалась сама по себе.

Увертюра закончилась струнным аккордом. Кто-то воскликнул:

— Троекратное гип-гип-ура в честь Альберта Аллегории! — и толпа трижды проревела здравницу.

Шум утих. Было слышно, как бьются волны о корпус баржи. В течение нескольких минут это были единственные звуки, которые проникали ко мне в мешок. Затем почти рядом послышались тяжелые шаги. Я втянул голову в плечи и замер. Шаги приблизились, затем все стихло.

Раздался скрипучий голос Аллегории:

— Похоже, кто-то забыл завязать этот мешок.

Ему ответил другой голос:

— Брось Эл. Не все ли равно?

Я бы благословил этот голос, если бы не одно обстоятельство — он был очень похож на голос Алисы.

Затем в отверстии мешка появилась большая зеленая четырехпалая рука и взялась за тесемки, намереваясь подтянуть их и связать. Одновременно с этим в поле моего зрения попала этикетка, которая была намазана на тесьму, и я успел прочесть: «Мисс Дэниэль Темпер».

Я вышвырнул в реку кости моей матушки!

Почему-то это на меня подействовало гораздо сильнее, чем то, что я теперь нахожусь в завязанном тесном удушливом мешке, и у меня нет ножа, чтобы выбраться наружу.

Голос Аллегории продолжал бубнить:

— Так что, Пегги ваша сестра была счастлива, когда вы уходили от нее?

— Алиса обретёт полное счастье, как только найдет этого Дэниэля Темпера, — произнес голос, который принадлежал, как я теперь понял, Пегги Рурк. — После того, как мы расцеловались, как и подобает сестрам, которые три года не виделись, я ей объяснила все, что со мной произошло. Она начала рассказывать мне о своих приключениях, но я сказала, что уже знаю о большинстве из них. Она никак не могла поверить в то, что мы внимательно следили за ней и ее возлюбленным, как только они пересекли границу.

— Очень плохо, что мы потеряли его след после того, как Поливайнос нагнал их на Адамс-Стрит, — сказал Аллегория. — Будь мы на одну минуту раньше, мы бы поймали его. Ну что ж, пока что мы знаем, что он попытается уничтожить Бутылку — или выкрасть ее. Там его и поймаем.

— Если он действительно подберется к Бутылке, — сказала Пегги, — он будет первым человеком, которому это удастся. Тот агент ФБР, помните, добрался только до подножия холма.

— Если кто-нибудь и сможет это сделать, — проскрипел Аллегория, — то это будет именно Дэн Темпер. Так сказал Махруд, который его очень хорошо знает.

— Интересно, удивится ли Темпер, когда узнает, что каждый его шаг после того, как он ступил на Землю Махруда, был не только реальностью, но и символом реальности? И что мы вели его буквально за нос сквозь аллегорический лабиринт?

Аллегория расхохотался со всей мощью глотки быка в теле крокодила.

— Меня удивляет, не хочет ли Махруд от него слишком много: чтобы он читал в своих приключениях высший смысл? Например, в состоянии ли он увидеть, что вступил в эту долину, как новорожденный вступает в мир — лысый и беззубый? Или то, что он встретил и одолел Осла, который есть в каждом из нас? Или то, что для того, чтобы совершить это, ему пришлось потерять внешний источник своей силы и явное бремя — бидон с водой? И уже затем действовать, полагаясь только на собственные силы, не имея источника внешней силы, на который можно было бы рассчитывать? Или то, что в образе копателей он встретился с воплощенным наказанием человеческого самомнения в религии?

— Он будет очень расстроен, — сказала Пегги, — когда узнает, что настоящий Поливайнос далеко на юге и что это вы сыграли его роль.

— Что ж. — пробормотал Аллегория, — я надеюсь, что Темпер сумеет понять, что Махруд сохранил Поливайноса в его ослином виде, чтобы преподать каждому предметный урок, заключающийся в том, что если уж Поливайнос мог стать богом, то и каждый может этого достигнуть. А если же не может, то он просто недостаточно ловок для этого.

Неожиданно из лежащей в корзине бутылки выскочила пробка, и какая-то жидкость потекла мне на бок.

Я замер, испугавшись, что эти двое услышат хлопок. Но они вроде бы ничего не заметили. Да это было бы вовсе не удивительно. Голос Аллегории громыхал как приличная гроза.

— Он встретил Любовь, Молодость и Красоту — которых нигде не найти в изобилии, кроме этой долины — в лице Алисы Льюис. И ее, подобно всем этим трем качествам, завоевать было очень нелегко. Она отвергла его, манила его, язвила ему, почти лишала рассудка. Ему пришлось одолеть некоторые из своих недостатков — такие, как стыд за то, что он лысый и беззубый, — прежде чем он сумел завоевать ее, а в результате обнаружил, что придуманные им недостатки в ее глазах являются достоинством.

— Не знаю. Хотел было я принять образ сфинкса и задать ему вопросы, чтобы у него был хоть какой-то ключ к его дальнейшей судьбе. Он бы понял, разумеется, что ответ сфинксу состоит в том, что человек сам является ответом на все старые вопросы. По себе, может быть, он понял бы, куда я клоню, когда спросил у него — куда Человек, Современный Человек, идет?

— И когда он найдет ответ на это, он тут же станет богом?

— Если! — загремел Аллегория. — Если! Махруд говорит, что Дэн Темпер всего лишь чуть-чуть выше среднего обывателя в этой долине. Он — реформатор, идеалист, который будет несчастлив до тех пор, пока не бросится с копьем на какую-нибудь ветряную мельницу. Но ему придется не только победить ветряные мельницы внутри самого себя — свои беспочвенные страхи и комплексы — ему еще придется опуститься в самые глубины самого себя и извлечь за волосы утонувшего бога в бездне собственного эгоизма. Если он не сделает этого, с ним будет покончено.

— О, нет, только не это! Я не знала, что Махруд имеет в виду!

— Да! — голос Аллегории стал громче. — Именно это он имел в виду! Он говорит, что Темпер должен найти себя или умереть! Темпер сам захочет, чтобы это было именно так! Он будет одним из беззаботных, полагающихся только на то, что бог будет думать за него, а Пойло — делать. Его не удовлетворит судьба праздного бездельника под этим необузданным солнцем. Он будет первым в этом Новом Мире или предпочтет умереть.

Разговор был интересным, если не сказать больше, но я потерял его дальнейшую мысль, ибо из бутылки продолжало литься — уже не вино, а Пойло. Я заткнул горлышко бутылки пальцем.

— Поэтому, — продолжал Аллегория, — он побежал на кладбище, где встретился с Мокрым Козлом. Козлом, который вечно оплакивает покойников, однако будет негодовать, когда их воскресят. Который отказывается поднять свою окоченевшую и занемевшую задницу с надгробной плиты своей так называемой любимой. Это человек был живым символом его самого — Дэниэла Темпера — который своими печалями вызвал свое собственное облысение в раннем возрасте, хотя обвинял в этом загадочную болезнь и лихорадку. И который, если копнуть поглубже, не хотел, чтобы воскресла его мать, потому что она была всю жизнь для него источником неприятностей…

Давление внутри бутылки неожиданно возросло и вытолкнуло мой палец. Пойло стало хлестать так, что мешок быстро наполнялся, гораздо быстрее, чем часть Пойла успевала просачиваться через мешковину. Я стоял перед выбором — быть обнаруженным или захлебнуться.

И как будто всех этих неприятностей было для меня мало — чья-то тяжелая нога опустилась мне на спину. Тут же раздался голос. Я узнал его, даже после всех прошедших лет. Это был голос доктора Босуэлла Дархэма, бога, ныне известного под именем Махруд. Но вот такой сочности и таких басовых нот, как сейчас, в те добожественные дни в нем не было.