— Ну и что? Зато какие летние резиденции у здешней знати! — прервал его Завильский. — Вы помните вечеринку у графа? Какая роскошь! Громадный парк! А какие апартаменты и залы в замке! Да по сравнению с ними наши померанские и прусские помещики просто бедные сиротки!

— Так ведь фалангисты хотят со всем этим покончить! — вставил Хартенек, посмотрев на Бертрама.

— Пожалуй, не стоит принимать это всерьез, — возразил Штернекер, а Завильский тут же поддакнул:

— Против них на юге Кейпо, на севере карлисты, а по всей стране попы. И потом, Штернекер прав. Здесь много болтают о реформах, но ведь это сплошное вранье.

— Подобный тон совершенно неуместен! — не выдержал Хартенек, намеревавшийся сначала выслушать мнение лейтенантов. — Конечно, мы не все безоговорочно одобряем. Но фюрер верит в генералиссимуса. Так что наша вооруженная помощь имеет политическую подоплеку.

Несмотря на выговор, полученный им от Хартенека, маленький Завильский все-таки осмелился возразить:

— Не знаю, — сказал он. — Конечно, я не разбираюсь в политике и, наверное, просто глуп. По крайней мере, так все говорят. Но провалиться мне на этом месте, если мы воюем за то, чтобы здешняя жизнь изменилась в лучшую сторону! — Завильский вдруг разволновался и задиристо поднял курносый нос вверх.

— Эта война как бой быков, — воскликнул он. — У нас из носа юшка течет, а другие смотрят.

«Так вот какие мысли выпестовал Бауридль», — подумал Хартенек и решил сообщить об этом в штаб. Кадровик наверняка будет ему благодарен за такое донесение.

— Вы говорите, как понимаете? — одернул он Завильского. — Только, к сожалению, вы ничего не понимаете. Здесь исподволь происходят колоссальные перемены. Кстати, то, что вы называете отсталостью, есть не что иное, как особая форма развития Испании. Благодаря своему феодальному укладу она по своей природе гораздо сильнее тяготеет к национал-социалистским принципам государственности, чем любая из этих прогнивших демократий.

Лейтенанты поняли, что разговор на эту тему закончен. Завильский молча принялся откупоривать бутылки с шампанским. Наполнив до краев бокалы, он сказал:

— Уже полночь, господин обер-лейтенант. Капитан Бауридль обычно в это время приказывал ефрейтору Венделину петь. Мы хорошо знаем его репертуар. Но если господин обер-лейтенант желает… у ефрейтора Венделина прекрасный голос.

— Вы всегда разыгрываете из себя шута? — резко спросил Хартенек, но Завильский не обиделся.

— Времена нынче не простые, так что надо поддерживать бодрость духа, — сказал он.

В этот момент в дверях появилось заспанное лицо Фернандо, который делал Штернекеру какие-то знаки. Но Хартенек первым заметил денщика.

— Что там у вас? — спросил он. Фернандо ухмыльнулся, а затем сказал, что у него есть новость для Штернекера: командир фалангистов прислал ординарца с сообщением, что в два часа на кладбище состоится казнь.

— Что он сказал? — переспросил Хартенек.

Штернекер побледнел, когда Бертрам перевел сказанное. На какое-то время воцарилась тишина, и все трое уставились на Штернекера, который, пожав плечами, подошел к столу. Стол был застелен белой мятой скатертью.

— Я правильно понял? — помедлив, обратился к нему Хартенек. — Вас приглашают на казнь?

Поставив бокал на стол, он, все еще удивляясь, снял очки и наклонился к Штернекеру, который, опустив голову, рассматривал пятна на белой скатерти.

— Иногда, — произнес Штернекер и медленно поднял глаза.

— Иногда? — изумленно повторил Хартенек. — Странная история. Значит, вас иногда приглашают…

Он не договорил до конца, будто только теперь осознал всю нелепость происходящего, и механически потянулся за рюмкой коньяка, предусмотрительно наполненной Завильским.

— Присядьте! — произнес он и, поскольку Штернекер, казалось, не слышал его, он встал, взял того за плечо и усадил на стул. — Расскажите-ка нам по порядку, что сие означает, — совсем уже по-дружески произнес он. Его ладонь все еще покоилась на плече Штернекера, и он чувствовал, как тот дрожит всем телом. — Может быть, лучше, чтобы Бертрам и Завильский вышли?

Штернекер молча покачал головой и тут же заговорил.

— Да, меня интересуют подобные вещи, — тихо пояснил он и продолжал громко и быстро: — Я точно не знаю, когда это началось. Наверное, уже давно. Но, пожалуй, я не сознавал этого. Ведь так теперь принято говорить, верно? Вероятно, все началось, когда застрелился старший курсант Цурлинден. Мне не очень приятно, Бертрам, напоминать об этом, но я действительно думаю, что все началось именно тогда. Ведь первым вошел в его комнату я. Никогда прежде я не видел его таким живым и красивым. Кстати, потом я прочел его дневник. Цурлинден был поэтом. Ну, да я не о том. Во всяком случае, с этого все началось, с открытия, что лицо мертвеца, даже если ему снесло полчерепа, выглядит честней и красивей, чем в жизни. Смерть дарит свободу. Она самая замечательная штука в жизни. Я, вероятно, несу вздор? — Он мельком глянул на лица слушателей, а затем продолжил: — Но, кажется, и вас это очень занимает. Я где-то вычитал, что на настоящей войне жизнь пилота длится два месяца. Даже если это преувеличение, времени остается мало. Поэтому меня так сильно занимает проблема смерти. Только не думайте, что я боюсь. Вовсе нет. Я верю, что буду жить вечно. Вероятно, это от недостатка воображения. Во всяком случае, я не представляю себе, чтобы мои глаза перестали видеть, уши слышать, а сердце биться. Ну, да это к делу не относится. Хотя, возможно, во всем виноват именно недостаток воображения. Я не философ, я просто хочу знать, что есть смерть. И поэтому наблюдаю, как умирают. Однажды я случайно оказался там. Должен заметить, что это захватывающее зрелище. Офицер фаланги — любезный малый. Теперь он всякий раз сообщает мне об этом заранее.

Сострадание к Штернекеру пересилило в Бертраме чувство гадливости. «Неужели его действительно интересует, как умирают, или он смотрит, как боятся живые, которых ведут на смерть?»

«Он болен, — решил Хартенек. — Я просто не разрешу ему». Но вместо этого он, к своему удивлению, спросил:

— Это в самом деле так интересно?

— Раз на раз не приходится, — уклончиво ответил Штернекер.

— И часто вам доводилось присутствовать при этом? — расспрашивал Хартенек, чувствуя, как растет его любопытство.

— Наверное, раз десять — двенадцать, — сообщил Штернекер. — Ведь это случается довольно часто, и, как правило, расстреливают сразу много.

— Ну сколько?

— Один раз их было семнадцать.

— И как же держатся эти люди? — допытывался Хартенек. Ему пришла в голову мысль, что, может быть, для Штернекера будет лучше, если они пойдут с ним.

— Ну… — произнес Штернекер, — по-разному. Все зависит от того, как посмотреть. Многие часто…

Хартенек не дал ему договорить.

— Смотреть на это просто так, без необходимости, — вдруг заявил он. — Не понимаю. Ведь, по сути дела, это изрядная гадость.

— Здесь, господин обер-лейтенант, — вступился за графа Завильский, — каждый сходит с ума по-своему. Вообще, это, конечно, странно. В Севилье мне говорили, что в начале войны трупы валялись прямо на улицах. Их даже поливали маслом, чтобы лежали подольше в назидание остальным. Но сам я, хоть и побывал здесь в разных переделках, за всю войну ни разу не видел ни одного мертвяка.

— Значит, вам хотелось бы увидеть такое? — спросил Хартенек. Он встал и зашагал взад-вперед по комнате.

— А почему бы и нет? А то все мы да мы, а испашки только смотрят. Почему бы разок не попробовать наоборот?

Подъехала машина. Рядом с шофером сидел Венделин.

— Нет, Венделин, — решил Хартенек. — На сей раз вы с нами не поедете. И вообще вы теперь откомандированы в часть и будете летать на бомбардировщике. Ваш перевод уже оформлен приказом. Завтра утром вы явитесь туда.

— Еще приказания будут, господин обер-лейтенант? — спросил Венделин, выйдя из автомобиля.

— Наверное, он с удовольствием бы спел на прощание, — решил Завильский. — Да, Венделин, кончилась праздная жизнь.