Бертрам прервал эти размышления. Его пребывание в Испании подошло к концу. Через две недели его должны были сменить.

— Боже мой! — воскликнул Хартенек и, внезапно расстроившись, посмотрел на него. — Почему ты вспомнил об этом только теперь? Мне даже в голову это не пришло. У меня не было времени заглянуть в личные дела.

Бертрам попросил разрешения остаться. Хартенек поднял свою круглую птичью голову и радостно выпрямился.

— Это правда? Очень хорошо, что ты не покидаешь меня! — воскликнул он.

Бертрам ничего не ответил. Принимая такое решение, он, конечно, думал и о Хартенеке, но эта мысль не играла решающей роли. В действительности он был рад, что время службы в Испании истекло. И если несмотря на это, он все-таки решил остаться, то делал это из чисто практических соображений. Во-первых, он полагал, что этим произведет хорошее впечатление на начальство. Во-вторых, сказал он себе, получая большое жалованье, удастся поднакопить деньжат, чтобы продержаться в Германии, по крайней мере, до повышения. Наконец, существовала и еще одна причина, заставившая его пойти на это: было страшно возвращаться в городок, страшила жизнь в маленьком гарнизоне, страшил Йост, страшили могилы на кладбище.

К тому же он переговорил с Завильским, срок которого тоже истекал. И Завильский хотел присоединиться к нему.

— Как только вернусь домой, — рассуждал он, — на меня сразу наденут семейные кандалы. С Трудой шутки плохи. А так я бы мог пару месяцев еще погулять. — Но потом он все-таки передумал. — Не знаю, что со мной, но эта канитель мне надоела. Не понимаю отчего, но мне все осточертело. Ты не представляешь, как мне все осточертело. — Женившись на богатой невесте, ему, в отличие от Бертрама, не нужно будет думать о деньгах.

— В самом деле, это очень мило с твоей стороны! — еще раз воскликнул Хартенек. И, видя его искреннюю радость, Бертрам, не объяснивший Хартенеку истинные причины того, почему он решил остаться, почувствовал себя неловко. Его тронул наивный эгоизм Хартенека, не скрывавшего своей радости. Поэтому он подсел к нему и позволил вовлечь себя в беседу о проблеме, которая в настоящий момент так сильно занимала Хартенека: почему дело не двигалось, почему эта война до сих пор не кончилась, как должно было случиться по законам теории.

— Климат виноват, сказал бы Завильский, — рассмеялся Бертрам.

— Да оставь ты этого клоуна в покое! — отмахнулся Хартенек, разозлившись на Бертрама за то, что тот, вероятно, не принимал его всерьез.

— Я не шучу, — защищался Бертрам. — Честное слово. Разве тебе до сих пор не бросилось в глаза, что между затратами и результатом здесь, на юге, существует странная диспропорция. Предпринимаются отчаянные усилия, а получают в лучшем случае половину того, что хотели получить.

«Диспропорция между затратами и результатом», — отметил для себя Хартенек.

— Тут ты прав. Но это все-таки не объясняет ситуации. Ведь были же случаи, когда мы одерживали быстрые и легкие победы, например, под Малагой.

— Это не факт, — смеясь, воскликнул Бертрам. — Это не считается. По ту сторону фронта у нас были свои люди. Благодаря предательству победа сама шла к нам в руки.

Хартенек сомкнул веки, закрытые стеклами очков. Конечно, замечание Бертрама было справедливым. То, что он говорил, знал каждый, это было не ново. Но высказанное в этой связи замечание повлекло за собой целую цепочку умозаключений, которые привели к неожиданному выводу. Он вскочил и пожал удивленному Бертраму руку.

— Ты понимаешь, что ты только что сказал? — ликуя, воскликнул он. — Именно так. Только предательством это не назовешь. Речь идет о новом оружии. Хотя, пожалуй, оно не такое уж новое. Новым является его оперативное применение. — Он заметил, каким странным показалось Бертраму его волнение. Он снял очки, потер веки и повторил: — Нет, ты даже не подозреваешь, какую идею ты мне подбросил. Удивительно, как я сам до этого не додумался. В нашей теоретической подготовке есть прямо-таки зияющие пробелы. Мы в мельчайших тактических подробностях изучаем наполеоновские походы, а наши будущие генштабисты учат наизусть боевые приказы. А вот истинную механику, политическую подоплеку дела нам никто не раскрывает. О пятой колонне в наших книгах не сказано ни слова, и мы не замечаем главного. — В подтверждение собственных слов он закивал лысым, круглым черепом. — Да, так оно и есть. Вот ты говоришь: Малага сама далась нам в руки. Но подумай, что это значит. Нужно изнутри расшатать позиции противника, нужно внедриться в его ряды, нужно иметь у него своих сторонников. Нужно либо разложить его руководство, либо повлиять на массы. Если получится, можно попробовать оба способа. И никакой войны не будет. Тогда войска просто войдут в город. Но нельзя называть предательством то, что, сделавшись частью стратегии, превратилось в новое оружие.

— Если сказанное тобой верно, — возразил Бертрам, — а, признаюсь, звучит это весьма убедительно, то почему тогда это получилось только в Малаге и больше нигде?

— Но это же совершенно понятно! — с азартом воскликнул Хартенек. — Будем откровенны: непременным условием применения такой стратегии является определенная наивность противника. А люди, против которых мы здесь сражаемся, понимают идеологический характер теперешней войны. По крайней мере, коммунисты и эти интербригады знают, за что воюют. Они удерживают фронт железной дисциплиной и лозунгами и наводят порядок в тылу. Конечно, были у нас свои люди в Мадриде. Но Франко раззвонил о пятой колонне, тем самым выдав ее. Он назвал вещи своими именами. Красные были бы дураками, если бы после этого не прочесали как следует город. У них нет иллюзий. Они видят, какая идет игра. Это придает им силы. Недавно, — продолжал он, сев на место, — мне показали в штабе записную книжку взятого в плен солдата этих красных бригад. В ней был стишок со следующим припевом:

Хартенек старался с пафосом декламировать эти строки. Он качал круглой, выбритой головой, словно прислушиваясь к звучанию собственного голоса.

— Большой поэзией это не назовешь, — произнес Бертрам.

— Может быть, — согласился Хартенек, — зато политически, политически тут все, конечно, верно. — Хартенек был горд и счастлив, что ему удалось решить загадку, — Самое интересное, что в дневнике есть запись, помеченная другим числом: «Песню запретили!» Видишь, они умны. Они знают правду, но не разрешают болтать о ней вслух. «Мы сражаемся за мир!» — спел он на мотив собственного сочинения. — Конечно, это правильно! — Он снова повернулся к Бертраму. — Происходящее здесь всего лишь прелюдия, так сказать, увертюра. Кому как не нам и, конечно, не им это знать, они тоже отлично все понимают. Посмотришь, что будет, когда поднимут занавес. Вот и хорошо, что ты еще немного побудешь здесь.

Он положил ладонь на локоть Бертрама.

— Кто слышит увертюру, тот знает и лейтмотив оперы, — добавил он.

Через два дня в комнату Бертрама вбежал Завильский.

— Цирк Хартенека переезжает! — объявил он. — Веселая жизнь кончилась. Получен приказ выступать.

В последний раз они присели на террасе своего домика. Несмотря на ранний час, было жарко. Они наблюдали, как в оливковой роще складывали палатки, упаковывали вещи и грузили их на машины, которые стояли на дороге. Гадали, куда повезут. Вильбрандт слышал, будто их отправляют на Эстремадурский фронт.

— Не думаю! — заметил Штернекер и спросил Бертрама: — А ты разве не знаешь? Ведь от тебя у нашего жениха нет тайн.

Бертрама расстроил этот намек на его особые отношения с Хартенеком, поэтому он проворчал:

— Оставь меня в покое, я понятия не имею.

— Конечно, он все знает, — громко сказал Штернекер Вильбрандту и Хааке.