«Я бы не боялась! Да! Я была бы смелой, если бы была не одна», — решила она, и ее мысли обратились к Крулю. Она часто колебалась, но в эту минуту была уверена, что любит его. Она открыла сумочку, чтобы отыскать его фотографию, и тут только вспомнила, что фотографию у нее отняли. «Теперь и у него будут неприятности», — пожалела она, рассматривая в зеркальце свое лицо. Она увидела серые глаза, кивнула себе и сказала:

— Конец тебе, Хильда!

Когда она поняла, что сказанное ею было правдой, она закричала так, будто пришла ее смерть, и с криком бросилась на толстый ковер.

В изнеможении сев на пол, она снова вытащила зеркало. «А ведь я ужасно выгляжу, я не должна так выглядеть», — подумала она, напудрилась и причесала разметавшиеся волосы, языком послюнявила указательный палец и провела им по густым ресницам. Скрестив ноги, она сидела на ковре, смотрела на свой живот, и ей казалось, будто она ощущает тепло собственного тела.

Не играй она так долго с Крулем, а займись им сразу всерьез, носить бы ей сейчас его ребенка. Тогда она была бы в безопасности: ведь беременных не казнили.

Мужество вновь покинуло ее, руки задрожали. «Мне незачем ждать, — решила она, — лучше все кончить самой». Она огляделась и встала. Выключив свет, подошла к окну и, осторожно приподняв портьеру, выглянула на мощенный булыжником двор. Все было так просто. Прыгнуть из окна во двор, и кончено. Она желала этого прыжка и не могла решиться, знала, что ей себя не заставить, потому что это было бы не только ее концом. Существовала еще цепочка, которая связывала ее с жизнью, с этой проклятой, окаянной, адовой жизнью.

Потеряв всякую надежду, она опустила портьеру. В темноте она задела за стол и обрадовалась боли, которую тот причинил ей. На ощупь она нашла кресло и села. Теперь ей хотелось плакать, но она выплакала все слезы и сухими глазами уставилась в темноту.

Толстый офицер отпер дверь и испуганно закричал:

— Почему здесь так темно? Что случилось? — И, даже включив свет и увидев Хильду, сидевшую у окна в кресле, он долго не мог успокоиться.

— Ты хочешь передать мне привет от Круля? — воскликнула та, подбегая к Хайну Зоммерванду. — Как он? С ним ничего не случилось?

Ее глаза радостно засияли при виде Хайна.

— Вы ведь были в бою? — спросила она. — Как дела? Как успехи?

Она протянула ему руку.

Хайн Зоммерванд не заметил ее, он с упреком смотрел на толстого испанца, стоявшего у стола и только теперь, казалось, оправившегося от испуга, который испытал, когда вошел в темную комнату.

— Давай мы сейчас не будем пожимать друг другу рук, — произнес Хайн Зоммерванд. — Сейчас не будем. Я не привез тебе новостей от Круля. Надеюсь, что потом мы сможем пожать друг другу руки.

— Неужели ты веришь этим смешным россказням? Вспомни о моем брате, Хайн!

— Я все время думал о нем, когда ехал сюда. Да, я приехал с фронта. — И добавил: — Круль ранен, ранен легко, пустяковая царапина.

«Это дешевый полицейский трюк, я не должен был этого говорить», — тут же решил он.

— Это правда? — спросила она.

Когда она направилась к нему, Хайн невольно спрятал руки за спину и теперь мерил шагами комнату.

— Да, — произнес он. — У него содрало кожу на лбу, так, ерунда. Он остался в роте.

— В роте? Почему в роте? Разве он больше не служит при штабе батальона?

— Георг его перевел. Да, конечно, из-за тебя, — ответил Хайн, прежде чем она успела задать вопрос. Он обдумывал, с чего начать разговор.

Испанец сидел на тахте. Зажав в руке пенсне, он спал. Прежде чем подняться наверх, он показал Хайну вещи, взятые им на квартире Хильды: какие-то счета и еще детская фотография не по возрасту рослого мальчика с футбольным мячом в руках. Хайн Зоммерванд вытащил снимок из кармана и положил на стол.

— Это сын Зандерса? — спросил он.

Хильда посмотрела на снимок, на смеющееся лицо ребенка. «Футбольный мяч я купила ему перед отъездом», — подумала она. Да, это был ее сын, была та самая цепь, которая связывала ее с этой жизнью. Она взглянула на снимок и заплакала. Лучше бы ему никогда не родиться. Если бы в ее чреве зародилась новая жизнь, было бы не так тяжело.

Она плакала, одновременно готовясь к вопросу, который Хайн теперь наверняка ей задаст. Разве непонятно, почему она умолчала об этом ребенке? И, почувствовав себя уверенно, она посмотрела на фотографию мальчика и решила дать бой. Она должна выйти на свободу, должна сохранить рожденную ею жизнь.

— Твой брат рассказывал мне о мальчике. Он так гордился им, будто тот был его собственным сыном, — сказал Хайн Зоммерванд, который остановился у стола рядом с ней и все еще размышлял, глядя через ее плечо на снимок. Она не заметила, как его губы неожиданно дрогнули. Внезапно он понял все, но медлил, боясь идти напролом. А вместо этого спросил:

— Где же он теперь?

— Петер дома, у моих родителей.

— Ты его там оставила?

— Ну да, там ему лучше всего.

— Тебе что-нибудь известно о нем? Родители пишут тебе? Ведь теперь это трудно!

— С тех пор как началась война, я о нем ничего не знаю, — сказала она.

— А почему ты, собственно, уехала из Германии?

— Как? — резко повернувшись, воскликнула она. — Будто ты не знаешь, что произошло! Я просто не выдержала. Мне нужно было уехать. Каждую ночь мне снился брат. Тебе-то он вряд ли снился. Тебе до него не было дела. Ты-то уцелел!

Хайн Зоммерванд ничего не ответил, он взял со стола снимок и только спросил:

— Где же был сделан этот снимок?

— Где? Дома. Или нет, в пансионате. Я его на несколько месяцев поместила в пансионат.

Чтобы придать своим словам твердость, она посмотрела Хайну прямо в глаза. Он ответил ей холодным взглядом из-под узких век, который не оставлял никаких надежд.

— Я его тогда определила в пансионат, это как детский дом, — несмотря на это настаивала она и в ужасе вырвала у него из рук снимок.

Хайн не препятствовал этому.

— Странный пансионат, удивительный детский дом, — беззвучно прошептал он и ткнул костлявым, кривым указательным пальцем в снимок. — Высокие стены, маленькие окошки с решетками, настоящими решетками. И этот необычный наряд, в который облачена женщина на заднем плане. Наверное, форма? — Он закрыл глаза и спросил: — А знаешь ли ты, жив ли он еще? Ты уверена, что они сдержали свое слово?

Задребезжали стекла. Вблизи раздались разрывы снарядов. «На несколько дней мы их заставили замолчать, — подумал Хайн, — И вот они снова загавкали». Атаки на Брунете дали мадридцам три спокойные ночи и надежду, что с обстрелами будет покончено. Но теперь снаряды говорили им, что надежды не сбылись, что наступление захлебнулось за кладбищами Брунете и Кихорны.

Только спустя некоторое время Хильда Ковальская, словно очнувшись от наркоза, собралась с силами.

— Ты лжешь, — тихо сказала она. — Они сдержат слово. Я это знаю. Они сдержат слово, в этом ты можешь быть уверен.

Она протянула ему снимок ребенка и закричала так сильно, что спавший на тахте испанец проснулся:

— Они били его, как обещали. Били его на моих глазах. А когда я давала показания, позволяли мне играть с ним. Даже сами приносили игрушки, паровозик и колесный пароходик, и, несмотря на страх, он смеялся. Так было! — кричала она. — С этого все началось. О, мой мальчик, мой свет, моя жизнь!

Она поцеловала фотографию.

— Видишь, он оправдывает меня. Он знает, как все было. До сих пор я слышу его крики. Я не могла молчать. А кто бы смог?

Она остановилась и, тяжело дыша, продолжала стоять у стола с фотографией в руках.

— Да, Хайн, так было. Так случилось с моим братом. А затем они заслали меня сюда. Мне пришлось оставить мальчика. Вначале было легко, и я даже радовалась. Ведь я не имела дел с немцами. Затем началась война, и они требовали от меня все больше, больше. А потом, на мое несчастье, приехали вы. Каждую неделю я посылала донесения. Каждый месяц я получала подтверждение. Несколько раз они даже присылали мне фотографию мальчика. Этим они привязали меня к себе. В последних письмах — они переслали их мне уже во время войны — были вложены маленькие записочки и от него самого. Он ведь учится писать. Видишь, они сдержали слово, Хайн. Он жив. А теперь вмешался ты. И ты его погубишь. Ведь что произойдет, если они перестанут получать мои донесения? Что будет? Они сдержат слово, Хайн, и убьют его!