Они выскочили из лачуги и увидели бомбардировщик «юнкерс» не из их части, летящий низко, над самыми верхушками олив. Машину качнуло, и вот уже она задела землю краем крыла. Крыло разлетелось в щенки, шасси подломилось, лопасть пропеллера со свистом пролетела над полем. Машина беспомощно развернулась, проскользила несколько метров на брюхе и замерла в неподвижности.

Зрелище было жуткое. Бертрам стоял как вкопанный, не сводя глаз с обломков самолета. Когда он опять смог двигаться и поспешил вслед за Штернекером и Завильским, пилота уже вытащили из машины. Он был ранен в плечевой сустав. Стрелок в застекленной носовой кабине был мертв. Радист был мертв. Другой стрелок медленно вылезал из кормовой кабины. Пока санитары укладывали трупы на носилки, раненый пилот двинулся на оставшегося в живых стрелка. Пилота шатало, по лицу было видно, что ему очень больно. Подняв левую руку, он заорал на стрелка:

— Ты все продрых, сволочь! Ты что, не мог…

Он умолк и пошатнулся, санитары успели его подхватить.

Бертрам, Штернекер и Завильский обступили стрелка. Это был рослый человек с мрачным лицом. Глаза его из-под широких черных бровей смотрели мимо них, на край летного поля. Ветер шевелил листья пальм, нижние из которых, склоняясь до земли, чертили на песке причудливые фигуры.

— Сегодня они нас достали, — сказал стрелок. Он медленно озирался, словно дивясь тому, что еще жив и твердо стоит на земле.

Почувствовав вопрос во взглядах трех офицеров, он только пожал плечами.

— Они появились как снег на голову. Бешеные ребята. Одним словом, русские. — Он говорил совсем тихо, водя ладонью по лицу. — Сигареты есть? — совсем запросто спросил он трех лейтенантов. Он тяжело дышал, и на секунду им показалось, что он хочет бежать вдогонку за санитарами, уносившими его товарищей.

Потом он взял сигарету из серебряного портсигара Штернекера, затянулся и выпустил дым.

— Ах! — вырвалось у него, и он, несмотря на холод, опустился прямо на землю. Офицеры стояли вокруг. Завильский спросил:

— Где это вас угораздило?

Он не ответил, не поднял глаз. Сидел понурив голову.

— Дерьмо собачье, — проворчал он.

— В Мадриде? — спросил Бертрам.

— В Мадриде! — ответил стрелок. — Где же еще? — Он отшвырнул сигарету, сорвал несколько травинок и принялся обкусывать их.

— Мне уж сегодня утром было как-то муторно. Но ведь до сих пор ничего особенного не случалось. Еще в первые недели — да, а потом мы навели порядок. А сегодня вдруг они налетели. Машин пятнадцать, не меньше. Я таких ребят еще не видал! Сперва они подбили два «хейнкеля». Ну, этим-то ничего. А потом взялись за нас.

Все три лейтенанта неотрывно смотрели на него. Он сидел, кулаком утирая нос.

— Мы были там сегодня утром, — сказал Бертрам.

— И все было еще довольно мирно, да? — спросил стрелок, по-прежнему сидя на земле. — Зато теперь там жарко.

Он медленно поднялся и сказал:

— Надо пойти подать рапорт.

Даже не взглянув на лейтенантов, он большими шагами пошел через поле.

Когда они вернулись в будку, Завильский сразу попытался разжечь огонь в печурке.

— Видели вы убитых? — жадно спросил Штернекер. — С ума сойти. Одному выстрелом снесло полчерепа. Как будто спилили. Можно даже мозг увидеть.

— Желаю успеха! — сухо произнес Завильский. — У меня ты его не много обнаружишь.

Они вдруг перешли на «ты». Бертрам тоже подсел к самой печке. Значит, так, твердил он про себя, значит, так.

— А что, русские действительно такие быстрые?

— Этот малый преувеличивает, — заметил Штернекер, — ты разве не слышал, как пилот на него кричал? Вероятно, он просто прозевал их. Но, видимо, русские самолеты не так уж плохи. Во всяком случае, я хотел бы знать, откуда они взялись!

— Наверняка они здесь есть! — ответил Завильский. — Так или иначе, а мы получили убедительное предупреждение. Впрочем, ясно одно: наши «хейнкели» оказались дерьмом. Утром мы едва могли нагнать «савойи». И уже на третьем вертикальном взлете мотор начинает захлебываться, как от блевотины.

— Это относится и к пилотам, — язвительно хмыкнул Штернекер.

Беседа их была нарушена звяканьем полевого телефона. Их вызывали на старт. После счастливого исхода первого полета Бертрам твердо решил держать себя в руках. Он не хотел больше ни при каких обстоятельствах допускать себя до того ощущения угнетенности и пустоты, которое охватило его перед первым полетом к противнику. Но это ощущение опять вернулось. Просто вынужденная посадка «юнкерса» на их поле произвела на него тяжелое впечатление — так, себе в извинение, решил Бертрам.

Он испытующе посматривал на шедших впереди Завильского и Штернекера. Ему очень хотелось бы знать, что они чувствуют, есть ли у них это мучительное ощущение головокружительной пустоты. Но, разумеется, спросить он не мог, его подняли бы на смех.

Машины уже были наготове. Капитан Бауридль стоял посреди летного поля и орал, указывая на обломки бомбардировщика:

— Да уберите же наконец эту пакость!

От одного взгляда на них Бертрама начало мутить. Ефрейтор Венделин с гордостью доложил ему:

— Мы все дырки уже залатали. Господин лейтенант желает убедиться?

Пробоины на крыле были тщательно заделаны и каждая обведена тоненьким черным кружком.

Бертрам недоуменно взглянул на ефрейтора.

— Господин лейтенант, надеюсь, с этим согласен? — неуверенно спросил Венделин. — Я подумал, если еще появятся дырки, сразу будет видно, что господин лейтенант и впрямь побывал в переделке.

— Конечно, конечно, — поторопился сказать Бертрам с рассеянной миной и побежал назад, чтобы получить боевое задание.

В глубине души он надеялся, а вдруг капитан Бауридль скажет, что сообщения стрелка оказались неправдой, но его ждало разочарование. Бауридль был очень серьезен, хотя и краток.

— Вы должны доверять своим машинам, — заключил он, как будто слышал разговоры Завильского. — И не забывайте: ваша задача — прикрывать бомбардировщики. А такого я видеть не желаю! — И он кивком указал на обломки самолета, которые как раз утаскивали с поля.

Забираясь в свой самолет, Бертрам еще раз взглянул на аккуратные черные кружочки на крыле. «Если появятся еще дырки…» — так сказал Венделин.

Между тем стартовали и поднялись в облачное небо «савойи». Ветер гудел в расчалках. Бертрам дал газ и снова сбросил. Ефрейтор Венделин с улыбкой кивнул ему. И тут Бертрам увидел, как Бауридль поднимает руку. Это был второй старт, и Бертрам, который чувствовал себя еще хуже, чем утром, пытался отбросить все те воображаемые картины, которые рисовались ему при виде обломков бомбардировщика. Интересно, как там дома, подумал он и вспомнил о Хартенеке. Потом ему вспомнилась Марианна, ее уже нет в живых. Потом он стал размышлять о том, как могут выглядеть русские самолеты. Он, правда, видел снимки в справочниках по вооружению, но не запомнил. Ясных представлений об этих самолетах у него не было. «Они налетели как навозные мухи!» — говорил о них стрелок.

Ветер был сильный, порывистый. Бертраму с трудом удавалось держать машину по заданному курсу. На этот раз силуэт города уже не явился для него неожиданностью. Медленно выступал он из дымки, заволакивавшей горизонт. Пролетая над Мансанаресом, Бертрам заметил какое-то движение по обеим сторонам реки возле моста. В облачном небе над городом приходилось держаться почти вплотную над бомбардировщиками. Даже сквозь шум своего мотора Бертрам слышал грохот взрывов. Он тщательно оглядывал облачные гряды в поисках вражеских самолетов, но потом все-таки не смог удержаться и глянул вниз. Густая, плотная пелена серого дыма стлалась над центром города.

Значит, они и впрямь сбросили весь свой запас, успел подумать он и тут же увидел, что бомбардировщики поспешно развернулись и полетели прочь. Обеспокоенный, Бертрам оглянулся на Бауридля. Капитан быстрым сердитым движением правой руки указывал на облака. На огромной скорости летели пять самолетов. И верно, как навозные мухи, испуганно подумал Бертрам. Они казались чудовищно быстрыми. Уклоняясь от приближающегося противника, он зажмурился, рука, которой он схватился за затвор пулемета, дрожала, ему казалось, что по груди его перекатывается кусок льда. Он не в состоянии был даже шелохнуться и, конечно, неминуемо столкнулся бы с противником, если бы тот в последний момент не нырнул ему под брюхо. Они пролетели так близко друг от друга, что Бертрам успел заметить белое лицо пилота. Ему казалось, что он разглядел и большие светлые глаза и жесткий, решительный рот. Бертрам прекратил огонь и хотел оглянуться на Бауридля, как вдруг противник опять появился, теперь уже в хвосте. На сей раз, охваченный смертельным страхом, Бертрам рывком бросил машину вниз и понесся на север, к линии фронта, вслед за бомбардировщиками. Одна «савойя» немного замешкалась, и на нее напали два вражеских самолета. Бертрам на мгновение задумался, может ли он сейчас уклониться от боя, но тут же понял, что это невозможно. Вдобавок это был кратчайший путь к линии фронта. И он полетел туда, где три машины вступили в воздушный бой.