— Salud y victoria! — крикнул Хайн.

Когда он вернулся к машине, Альберт сказал:

— Не злись на меня, Хайн, я отдал весь коньяк, товарищи так промерзли…

— Мог бы хоть чуточку нам оставить, — с угрюмым видом буркнул Хайн.

Они тронулись вслед за батальоном и хотели обогнать колонну. Однако вскоре выяснилось, что это невозможно.

С линии фронта вдруг с невероятной скоростью помчались назад легковушки и грузовики с орудиями и пехотой. Они ехали в сумерках с потушенными фарами, приобретая в тумане какие-то фантастические очертания и размеры, и с ревом проносились мимо. По полям справа и слева от дороги бегом бежали группы солдат. На бегу они скидывали с себя вещевые мешки, плащ-палатки, бросали даже оружие.

— Salud y victoria! — насмешливо произнес Хайн, крепко зажав ладони между колен.

— У испанцев это называется «chaqueteo», — пояснил Альберт, с интересом глядя в окно машины. — Словечко из языка тореадоров. Оно означает момент, когда тореро сам скидывает с себя жакетку, чтобы быстрее бегать.

Они потеряли связь с батальоном и встретились с ним у восемьдесят третьего километра уже в полной темноте.

— Похоже, здесь край света, — заметил Хайн.

— Нет, дорога ведет сперва до Сигуэнсы, а потом и до Сарагосы, — сухо отозвался Альберт.

Слева от дороги залегла рота Стефана. Окопов не было. Люди лежали в бомбовых воронках, или копали себе укрытия во влажном грунте, или складывали из камней брустверы. Строчил пулемет, потом раздались орудийные залпы. С позиций противника доносилось пение — «Джовинецца». Ночь спасла войска республиканцев от полного разгрома, до утра можно было не тревожиться, ночных атак никогда не бывало.

Ночью люди передохнут, но уже ранним утром противник опять пойдет в наступление, это несомненно. Недостроенные укрепления батальона внушали Георгу тревогу. Местность была плоской, итальянским танкам стоило только подойти.

Однако на другой день все было так, как уже не раз бывало. Измотанный, ослабевший батальон держался, несмотря на огонь из орудий всех калибров, которым их поливали итальянцы, несмотря на авиабомбы, несмотря на танки, несмотря на холод и сырость. Легионы фашизма в тот день ни на шаг не продвинулись вперед по мокрой от дождя земле, хотя во все новых попытках наступления полегли уже сотни их солдат.

Тучи нависали так низко, что казалось, их можно потрогать, если вытянешь руку. Ночь рано выбросила свой черный флаг над полем битвы и положила ей конец. В темноте слышалась только усталая перебранка коршунов из лесу, где лежали убитые. Итальянцы сегодня не пели.

Но этот день вконец измотал бойцов. Когда после наступления темноты Хайн и Георг обходили позиции, люди от усталости едва здоровались с ними. В воронках, где залегли бойцы, скопилась вода. Но лишь некоторые пытались вычерпывать ее консервными банками, остальные сидели в воде, прислонясь головой к узкому, невысокому брустверу, и не шевелились. За весь день во рту у них не было и капли горячего.

— Сейчас будет кофе! — возвестил Георг. Куда бы они ни приходили, он говорил: — Сейчас будет кофе!

За небольшим каменным валом они обнаружили Эрнста Лилиенкрона. На оклик Хайна он не отозвался. Нагнувшись над ним, Хайн увидел, что худое тело Эрнста сотрясает страшный озноб, от него так и пышет жаром.

— Это верный конец! — шепотом вскричал Хайн. — Ты так в два счета загнешься!

И хотя Эрнст противился, Хайн обеими руками поднял его и поставил на ноги, а Альберт повел его к дороге.

Потом им встретился Флеминг. Хайн сказал ему, что художника отправили в лазарет, но Флеминг почти не слушал, он сразу закричал Георгу:

— Справа от расположения моей роты брешь минимум в двести метров, а то и больше. Сам увидишь. Я велел передать Стефану, чтобы он подтянулся к нам, но до сих пор все ни с места. Это его участок, сам увидишь. И еще одно: я послал донесение в штаб батальона. Полчаса назад люди Стефана сперли у меня со второй огневой позиции мешки с песком. Это саботаж! А саботажников надо расстреливать! В роте должна быть железная дисциплина!

— А как такое могло случиться? — перебил его Георг. — Как твои люди допустили, чтобы у них из-под носа уволокли эти мешки? Почему они им не помешали?

— Пулеметчик был один. Двое других пошли за боеприпасами и водой для охлаждения. Я сказал пулеметчику, что он обязан был открыть огонь, просто открыть огонь по этим бандитам, — разорялся Флеминг.

— Не шуми так! — тихонько одернул его Георг.

Но Флеминг только пуще расходился.

— Конечно, — орал он, — меня командиром роты не утвердили, так думают, со мной можно все себе позволить! Но так дело не пойдет! Я послал Стефану ультиматум: или к десяти часам они вернут наши мешки, или мы сами явимся за ними, прихватив гранаты.

В темноте Хайн не различал лица Флеминга, только слышал хриплый от бешенства голос да изредка, когда луна выглядывала из-за туч, видел, как сверкают белки его глаз.

Георг очень серьезно сказал:

— Как это между вашими ротами может быть такое пространство? Место расположения вам, кажется, ясно было указано. Я проверю, и виновные понесут наказание.

— У некоторых рот очень протяженные участки… — смущенно пробормотал Флеминг.

— У нас здесь не Альбасете, не учебный плац, — отрезал Георг. — И участки фронта не такие уж протяженные. Если бы вы только могли уже привыкнуть не налезать друг на дружку, как рыбы на нересте, а нормально использовать местность… Но так, конечно, удобнее — орать, что фронт слишком протяженный.

Георг знал, что он сейчас несправедлив, но его разозлило упрямство Флеминга. Если что-то случится, отвечать так и так придется ему, Георгу, ведь это он временно передал роту Флемингу. Но тут уже вмешался Хайн, который угрожающим тоном спросил:

— Что с тобой, Флеминг? Ты просто недоволен, что Стефана утвердили командиром роты, а тебя нет. Вот ты и скандалишь!

— Нет, но на мою роту все смотрят свысока, — в ярости крикнул рейнландец. — Потому что меня не утвердили! Мы как пятое колесо в телеге. Нам определяют самые поганые позиции. Смотри! Всем уже дали кофе. А нам? Да мы за счастье почтем, если нам вообще дадут хоть что-то пожевать! Но если завтра утром мои люди будут голодные и в дурном настроении…

— То виноват будешь ты, и только ты! — прервал его Хайн Зоммерванд. — Теперь мне все ясно. Что это за разговор — всем уже дали кофе! Никому еще не дали кофе! Кухни еще не подтянулись. А вот у тебя и впрямь дурное настроение — завидуешь, ревнуешь к Стефану! Такими речами ты только заводишь людей, натравливаешь их друг на друга. Если ты не прекратишь, Флеминг, если ты сейчас же это не прекратишь, я потребую отстранить тебя от командования, хоть среди ночи, хоть среди боя!

Эта угроза подействовала на Флеминга.

— Слова нельзя сказать! — буркнул он.

Георг протянул ему сигарету.

— Закури, Флеминг! Сегодня вы все отлично держались. Завтра будет трудный день. Не делай глупостей. Завтра утром я рассчитываю именно на твою роту…

— Делаем, что можем, — с не вполне искренней скромностью ответил Флеминг и сразу же опять взялся за свое: — А как насчет мешков с песком, ты сам посуди…

— А твоя рота никогда ничего ни у кого не таскала, а? — со смехом спросил Георг, он хотел кончить дело миром.

— Этого я не говорил, — уже спокойнее произнес Флеминг, но тут же снова возмутился: — Но таскать мешки с песком с огневых позиций — этого мои люди не делают, смею тебя заверить.

— Тебе их вернут, — пообещал Георг, и они двинулись дальше.

Перекинулись несколькими словами с Вальтером Ремшайдом, он показал им брешь, образовавшуюся между ротами Флеминга и Стефана.

— Это со вчерашнего дня так? — спросил Георг.

Но Вальтер Ремшайд не знал. Поначалу он был на другом фланге и только ночью перебрался сюда. Георг с Хайном пошли дальше. Они больше не переговаривались, только внимательно озирались вокруг, но ночь была черным-черна, даже светлую ленту дороги не различить. Георг знал, что за дорогой земля идет немного под уклон, и, если идти вперед, к позициям итальянцев, там тоже обрыв. Они оба отсчитали двести шагов и остановились.