Это уже Стефану не понравилось.

— Премного благодарен, — произнес он с издевкой.

— Тебя утвердили командиром роты, — опять начал Флеминг и ворчливо добавил: — Вот будет передышка, так с тебя причитается! Командир роты, три нашивки!

— Что тебя разбирает? У тебя ведь тоже рота! — защищался Стефан от крестьянской зависти рейнландца.

— Это пока мы тут, в дерьме, сидим. А когда все кончится, пришлют какого-нибудь зеленого юнца и скажут: ты старый, Флеминг, пора сдать роту.

— Да что ты мелешь!

— А вот увидишь, увидишь. Ты — другое дело. Но войди и в мое положение. Я же и правда старый. И за последние четыре месяца моложе не стал. Может, я еще и гожусь командовать ротой. А на большее — нет, не гожусь, тут товарищи, конечно, будут правы. Но если я сдам роту, что мне тогда делать? В штаб батальона меня не возьмут, да я там и не нужен. Что ж мне, в обоз, мешки с горохом считать? Я такого позора не переживу.

— Какой же тут позор? — вырвалось у Стефана.

— Что? — зарычал Флеминг. — Я всегда был в первых рядах! И мне теперь отсиживаться в теплом местечке? Да я лучше удавлюсь!

— Теперь они уже и сюда стреляют, — заметил Стефан и вновь взялся за бритву. — Да сядь же ты наконец, Флеминг! Кофе хочешь?

— А из-за тебя мне вчера пригрозили отстранением…

— Из-за меня?

— Вот именно, из-за тебя. Я затем и пришел сюда, Стефан, чтобы тебе это сказать, чтобы спросить у тебя, ты и вправду этого хочешь?

— Нет, Флеминг, что ты! — воскликнул Стефан. Он уже вытер лицо, но полотенце еще держал в руках. Лицо его покраснело не только от острой бритвы, он еще вспомнил, что частенько подтрунивал над Флемингом, а как-то раз даже заявил: «Не может же этот старый ворчун командовать ротой!» Но сейчас он представил себе, как Флеминг, помахивая дубинкой, шел по огневым рубежам в поисках украденных мешков.

И он протянул Флемингу руку.

— Честное слово — я за тебя!

Флеминг схватил протянутую ему руку.

— Это здорово, Стефан! — сказал он и сразу ощутил, как у него отлегло от сердца. Может, я сохраню за собой роту, мелькнуло у него.

— А когда тебе вернуть мешки? — спросил Стефан.

Теперь улыбнулся рейнландец.

— Только к вечеру, Стефан, раньше не выйдет.

— Вечером ты их получишь. А виноватых я накажу.

— Так и следует, для порядка. Только подумай — спереть мешки с огневых позиций!

— Я очень сожалею, Флеминг. Это было подло.

Флеминг поднял голову и принюхался к чему-то.

— Снегом пахнет, чуешь? — спросил он и ушел.

Стефана он видел еще только раз. Во второй половине дня итальянцы двинулись вперед вслед за грохочущими танками и прорвали редкую цепь обороны добровольцев. Итальянцы в основном стремились к дороге, и рота Стефана оказалась под угрозой. Увидев это, Флеминг подумал: лучше было мне с моими людьми заделать эту брешь, Стефану это просто не под силу. Теперь Флеминг рвался ему на помощь. Но подоспел слишком поздно. Он еще увидел, как Стефан рухнул под огнем танкового орудия. А рота его начала отступать.

Изрыгающие огонь танки неслись вверх по дороге, итальянцы смяли фланг батальона. Хайн и Георг обнаружили это, лишь когда серые танки появились уже совсем рядом. Словно ветром их принесло.

Хайн Зоммерванд встретил Флеминга, собравшего несколько человек из своей роты. С ними был пулемет. Едва переводя дух, Флеминг сообщил:

— Надеюсь, Стефан сразу умер, не мучился. Только подумай, что будет, если они найдут его живым… А он только нынче утром побрился…

Почувствовав на себе взгляд Хайна, Флеминг продолжал:

— Да, Хайн, я был у него, до того еще, как началось… И я рад, что мы… что между нами все уладилось.

Флеминг рукавом отер пот с лица и вгляделся в мглу, стелющуюся над равниной.

— Рота… — запинаясь, начал он, — тут мои люди не проходили? Я не знаю, что с ними. Они вдруг разбежались. — И Флеминг заплакал.

— Фашисты, скоты проклятые! — выругался он.

Итальянские танки шли на огромной скорости, ведя непрерывный огонь. На равнине для них не существовало препятствий. Рыча моторами, они катили вперед, и наконец стрелки сквозь смотровые щели увидали башню Торихи. За ними двигались две дивизии, а впереди — ничего, кроме трех разбитых интербригад. Земля была плоской как стол. За Торихой начинается долина, если загнать противника туда, то покончить с ним можно в два счета, а дальше — падет Гвадалахара, и Мадрид будет отрезан.

С ревом моторов, с непрерывной стрельбой танки продвигались вперед по влажной земле засеянных полей, по телам убитых за песчаными холмиками, по раненым, упавшим на бегу.

Хайн Зоммерванд вместе с Флемингом и его людьми бегом бежал к Торихе впереди танков. Ему было стыдно, что он бежит, чтобы спасти свою шкуру, и не знает, как быть дальше. Время от времени они останавливались, стреляли почти наугад и опять бежали, чтобы не оказаться отрезанными от своих. Флеминг жаловался, что-де скоро уже не в силах будет бежать, да и пулеметный расчет ругался на чем свет стоит. Сердце Хайна неистово билось, и он все спрашивал себя: неужто это конец? Вдруг он увидел впереди человека, спокойно стоявшего на поле, руки в карманах. Этот стройный человек слегка им поклонился. На нем не было ни каски, ни шапки, и ветер трепал его длинные волосы. Это был Пухоль. Он окликнул Хайна, а тот спросил:

— Откуда ты взялся?

— Оттуда! — ответил Пухоль и рукой указал на северо-запад, откуда приближался враг.

Хайн, знавший уже несколько испанских слов, спросил, нет ли тут кого из наших.

— Да вот же! — И Пухоль кивнул головой через плечо, в сторону дороги. Там уже обосновался Вальтер Ремшайд со своей группой. Хайн и его люди слева примкнули к ним. Георг, сидя в придорожной канаве, наблюдал, как медленно разворачивается цепь, опять становясь линией фронта. Итальянские танки остановились как вкопанные, нарвавшись на неожиданное сопротивление, но не прекратили огонь.

Георг взглянул на часы.

— Если они продержатся еще два часа, то нам и тут конец. Нужны еще люди. Ступай на дорогу, в деревню, в лазарет, выцарапай сюда всех, кого найдешь.

Хайн вместе с Крулем пошли назад. Черноволосого Круля, казалось, ничуть не трогало все происходящее, и опасности он как будто не сознавал.

Они набрали человек двадцать, среди них были больные и легкораненые. Здоровых Круль сразу повел к Георгу. Остальным Хайн сказал:

— Я иду в лазарет. Тот, кто после перевязки сможет вернуться в строй, пусть присоединяется ко мне.

В темноте они брели по лугам, потом перешли речушку у деревни Вальденочес. Высокие двери церкви стояли настежь, внутри мерцал свет. Хайн повел раненых вверх по ступенькам. У входа путь им преграждали носилки. На носилках лежал Альберт. Он был без куртки, без рубашки, и врач как раз срезал с него окровавленную временную повязку. На левой стороне груди зияла глубокая рана. Клочья обожженной кожи, мясо, черные струпья от запекшейся крови и осколки ребер.

— Ну надо же! — воскликнул врач, маленький плешивый толстяк с проворными мягкими руками. У сестры рядом с ним были совсем светлые волосы. В свете лампы, которую она держала над раненым, сверкали ее голубые испуганные глаза.

— Шприц, сестра! — приказал врач и тут же закричал: — Лампу-то оставьте, в темноте я ничего не смогу сделать.

Хайн проводил глазами сестру, шедшую по боковому проходу.

— Я ее услал, не хотел, чтобы она тут была, — прошептал врач, вновь склоняясь над Альбертом. — Ты ведь ее знаешь, Хайн? Это его жена. Впрочем, у нас нет больше морфия. Тут, по крайней мере, человек двадцать нуждаются в инъекциях. Мне уже совсем невмоготу от этих криков. Хоть деревянным молотком работай. Как дальше-то будет? Опять эвакуироваться? Сегодня же ночью? Только не это!

Он засмеялся странным, блеющим смехом и встал.

— Лучше всего оставить его тут, — сказал он немного погодя. — Помоги мне его отодвинуть. Чтобы он никому не загораживал дорогу.

Хайн Зоммерванд присел в головах носилок, и тут же Альберт разлепил веки и посмотрел на него холодными серыми глазами.