Пока она так думала, ее подвесили под деревом, как тушу в морозильнике.

Впрочем, оружие продолжало левитировать неподалеку.

Джонкина дала сильнейшую очередь из распылителя и осьмирук проснулся. Он зевнул так, что его голова-туловище преломилась почти надвое, и дернул языком.

Язык у него был как змеиный, похожий на плеть. Рука бросила Джонкину прямо под ноги чудовища и, упав, Джонкина увидела, что место ног у осьмирука руки. Вот почему ладони такие натруженные и вот почему под ногтями грязь.

Джонкина кувыркнулась и бросилась в сторону пещеры. Одна из рук сорвала с нее набедренную повязку. Другая схватила за волосы и отогнула голову назад.

Третья сжала горло. Четвертая прикрыла глаза пальцами. Еще несколько секунд Джонкина брыкалась, а потом сдалась. И тут случилось что-то быстрое, чего Джонкина понять не успела. Руки швырнули ее в траву.

Она вскочила и бросилась бежать. Никто не преследовал ее. Взобравшись на холм, Джонкина обернулась. Осьмирук снова дремал, как ни в чем не бывало.

Вдруг Джонкина поняла, что не может сделать ни шагу. Какой бы сильной ни была женская воля, всегда найдется сила, которая заставит ее подчиниться. Всегда найдется кто-то, к кому пойдешь, не думая ни о стыде, ни о чести или гордости, ни о последствиях, ни о возможной смерти. Джонкина растворялась в этом зове, как первый удар колокола растворяется во втором ударе. Как звук растворяется в тишине. Как яд растворяется в крови. Как взгляд во встречном взгляде, как поцелуй в ответном поцелуе, как мечта в исполнении мечты. Она больше не принадлежала себе. Ее упрямство перегорело как лампочка. Сейчас она хотела, мечтала, пылала, жаждала чтобы чудовище изнасиловало ее и убило.

Она подошла на расстояние примерно десяти метров. Сила психического оружия не зависела от расстояния – здесь зов оставался столь же сильным.

– Эй, ты, уродина! – крикнула она. – Отдай мою одежду!

Осьмирук молчал.

– Не притворяйся, я давно знаю, что ты умеешь говорить. Или ты не понимаешь приказов?

– Понимаю, – приятным мужским голосом ответил осьмирук, на чистейшем межгалактическом, без всякого акцента. Джонкина сразу ощутила толчок и сделала еще шаг вперед.

– Почему ты меня отпустил?

– Не мог, – ответил осьмирук.

– Биология не позволяет или слаб стал на старости лет?

– Не мог без твоего желания.

– Желания даже на земле не спрашивают.

– Я старомоден, – ответил осьмирук таким голосом, что Джонкина совсем потеряла голову.

– Я думала, что ты изнасилуешь меня трижды.

– Только если ты попросишь.

– А я и попрошу, – сказала Джонкина и попросила.

Следующую неделю она прожила с осьмируком, не выходя из пещеры. Осьмирук оказался таким любовником, какого Джонкина не видала даже во сне. А сны она обычно принимала лекарственные, с эротической подпиткой. В ее снах бывало все, что только изобрели на земле. Но эта неделя была неземной – Джонкиной даже некогда было поговорить. Осьмирук любил руками, и руки его могли принимать любую форму. Наконец, наступил момент, когда она устала. Зов все еще звучал, но не заглушал остальных звуков жизни. Она стала замечать, что спит голая в пыли и очень испачкалась, что в углах пещеры куски костей, а под потолком паутина. Она попробовала было наломать веток для веника и подмести, но не смогла оторвать ни одного прутика. Растительность на Безо была слишком прочной. Яд переставал действовать, взгляды разошлись, поцелуй окончился, оставив вкус чужих губ, последний удар колокола затихал. Она снова обрела дар речи.

– Слушай, – сказала она, – это было так хорошо, что если ты сейчас начнешь меня морозить и обливать кипящим маслом, я не обижусь.

– Здесь нет ни масла, ни холодильников.

– Ты врешь, толстунчик, я сама исследовала образец женщины, которую ты замучил сто сорок лет назад.

– Позволь, я объясню тебе кое-что, – сказал осьмирук. – Я никого не убиваю, потому что на этой планете вообще невозможно умереть.

Джонкина задумалась.

– Ты хочешь сказать, что Безо – планета бессмертия?

– Как и любые другие, заселенные жизнью.

Джонкина вспомнила несминающуюся и нервущуюся траву.

– Да, расскажи мне еще. А как же Земля?

– Кроме Земли. Развитие жизни на вашей планете сразу пошло в неправильную сторону – в сторону смерти. Случился сбой в законах природы и родился злобный урод – ваша жизнь не исчезла, но оказалась предельно изувеченной. Ваша планета творит миллиарды копий живых существ и сразу же их убивает. Она сжирает сама себя. Согласись, что это страшно. Любые другие планеты рождают, не убивая.

Тебе никогда не казалось, что смерть не нужна?

– Нет, – ответила Джонкина, – это очень спорно.

– Что твоя смерть не нужна.

– Пожалуй. Но если большой не пожирает малого, а малый еще меньшего, то как же эволюция? Или она тоже не нужна?

– Каждый организм может не умирая развиваться как ему угодно – так же как ты развилась из младенца. Если бы ты эволюционировала миллиард лет с той же скоростью, что первые три года жизни, кем бы ты стала?

– Волосатой горой.

– Я имею ввиду не габариты.

– Не знаю, – ответила Джонкина. – Я не знаю, кем бы я стала. Но я попробую узнать, потому что теперь собираюсь прожить долго. Мне есть что помнить и есть куда идти. Ты меня многому научил, но не руками и не словами. Только тем, что ты есть. Ты вечен, милый?

Она с трудом выдавила из себя это «милый», хотя обычно награждала этим словом кого попало, вплоть до электросексмасажера. Просто, когда что-то кончается, слова теряют вес или начинают весить как камни.

– Когда-то я зародился маленькой клеткой и стал тем, что ты видишь сейчас. Смерти не существует. Когда-нибудь я стану совсем другим.

– А я хочу чтобы ты был таким же. Не меняйся, пожалуйста.

– В ближайший миллион лет я не изменюсь.

– Мне мало миллиона, – воскликнула Джонкина и сама испугалась свой страстности. – Пообещай миллиард.

– За миллиард я тебя забуду.

– Да, – согласилась Джонкина. – Знаешь, я соскучилась по Земле. У нас все не так, у нас моря из камня, облака из пластилина, а птицы летают в клетках. По ночам зажигают искусственные звезды, чтобы люди не пугались натуральных.

– И за все наказывают.

– Откуда ты знаешь?

– Ваша Земля вошла во все учебники. Птицы, моря и облака – это свободные стихии.

– Свободные? – удивилась Джонкина. – Я никогда не слышала такого слова.

Может быть, ты хотел сказать «спокойные».

– Нет. Но тебе не понять значения этого слова.

– Сво-бод-ны-е, – произнесла Джонкина по слогам. – Объясни.

– Это как объяснять слепому солнце или дикарю, видевшему лишь переплетения лиан, объяснять свойства треугольника. У вас на Земле нет свободы ни в какой форме.

– Ну и черт с ней, – согласилась Джонкина. – Я вот что подумала: если никто не умирает, то никто и не рождается.

– Почему нет? – Природа бесконечна, места хватит на всех. Земля – большой зоопарк смерти, к счастью, единственный во всленной. Мы иногда делаем искусственных животных и пускаем их на ближние к вам планеты, чтобы дать вам возможность поохотиться – а так, – кроме вас и этих манекенов, никто в мире не умирает.

– Вот почему их мясо такое невкусное, – сказала Джонкина. – Но это же несправедливо! Тогда почему вы не убили нас до сих пор? Мы же можем разнести заразу!

– Ты еще не понимаешь. Смерти нет и мы не можем убить. Убиваете только вы. Для нас нет ни боли, ни насилия, ни власти, ни злости. Мы можем только любить – и тоже гораздо лучше вас.

– Я заметила, что лучше, – сказала Джонкина, – можно, когда я уйду, я возьму одну из твоих рук? Я буду вспоминать тебя и прикладывать ее к своему телу.

– Но она не станет любить без меня. Она сможет только хватать и держать.

– Хватать и держать… – задумалась Джонкина, – ага, я понимаю. А почему ты повесил ту стрелку с космосе и зачем ты ловишь людей?

– Я играю, – ответил осьмирук, – ведь это же весело, правда?