– Дайте мне вашу руку. Лучше было бы сесть, но сойдет и так.

– Я не дам тебе свою кровь.

– Почему? Вы боитесь? До сих пор все анализы были отрицательны.

– Я не боюсь.

– Тогда в чем дело?

– Это не тот разговор, чтобы вести его на пьяную голову. Иди в дом, там двери не заперты. Я встану, окунусь в бассейн, выпью кофе и приму пару таблеток.

Через час я буду готов. Анализы не нужны. Я все знаю сам.

Он щелкнул кнопкой и водяные потоки снова понеслись с ужасающей быстротой.

– Впервые я встретился с этим паразитом, когда мне было двадцать два или немного меньше, – рассказывал шеф. – Вначале нас было четверо, причем двоих он высосал сразу, а оставшиеся двое просто не понимали, что происходит. Без посторонней помощи мы были обречены.

– И помощь пришла?

– Да. Нашелся человек, который сам вошел в муравейник, который нас подготовил, который дрался лучше всех. Я еще тогда заметил, что он был очень спокоен, слишком спокоен для такой ситуации. Входя в муравейник, он шел на верную смерть. И все же, его это не волновало. Я заметил это краем сознания, отметил и отложил в памяти. И только много лет спустя я понял, в чем там было дело.

– Катя тоже была слишком спокойна, – заметил Гектор, – когда она вернулась оттуда, она разговаривала и смеялась, как будто вернулась с пикника. Я тоже заметил это и тоже не обратил внимания.

– Не надо говорить о ней.

– Хорошо. Что было потом?

– Потом была большая драка, потому что муравейник напоследок выпустил на нас своих боевых особей. Здесь все зависит от времени – боевые экземпляры активируются только в последние часы. Они ужасны, поверь мне. Но если прийти на пару часов раньше, они тебя не тронут. Все это нужно было знать. С нами были две девушки. Одна просто погибла, а вторую модифицировали и превратили в матку, в хранительницу кокона. Потом меня обвинили в их смерти.

– Вам не удалось это объяснить?

– Конечно нет. Меня всегда смешили персонажи разных фантастических книг, увидевшие, например, инопланетян, и сразу же бегущие об этом рассказывать. Об этом нельзя рассказывать, ты просто окажешься в сумасшедшем доме. Но когда меня допрашивали, это было порой хуже, чем сумасшедший дом. И тогда я захотел рассказать правду о том, что случилось. Правду со всеми подробностями. Но у меня не получилось. Как только я собирался рассказать об ЭТОМ, у меня немел язык, без всякой причины я начинал сбиваться, смущаться, путать слова – и ничего не мог сказать толком. И меня осудили.

С тех пор со мною стали происходить разные странные вещи, например, весь наш барак – а мы жили по свински в то время, в бараках, никакой санитарии и медицины поначалу – наш барак был заражен туберкулезом. И я в том числе. Но я выздоровел, сам, безо всяких лекарств. А это было невозможно, физически невозможно, особенно в те времена. Кроме того, во мне проснулось что-то вроде внутреннего голоса, это был не голос на самом деле, а некий, незнакомый мне оттенок моей собственной воли – и он мне многого не позволял. Не позволял риска или явного безрассудства. Раза два он останавливал меня на краю гибели. И еще кое-что: чем дольше я жил, тем сильнее мне хотелось одного: уничтожить своего обидчика, уничтожить врага, уничтожить тот муравейник.

– То есть, нормальная благородная задача.

– Ничего подобного. Во мне поселился… Как это сказать, такого слова нет… какой-то микротанцор. Маленькая посторонняя жизнь, которая пыталась мною руководить и порой выкидывала разные кренделя, значения которых я не понимал. Он танцевал свой собственный танец, вот в чем дело. Когда я пробовал возражать ему, он быстро ставил меня на место. Впрочем, если сказать правду, он меня хранил. Оберегал… Когда я вышел из тюрьмы, многое изменилось.

Во-первых, зеленые пришли к власти. Закрылись всяческие космические, ядерные, военные программы. Стали меньше добывать топлива. Люди умилялись, читая стихи о животных. Величайшим писателем двадцатого века был объявлен Даррел, писавший исключительно о животных. Я вернулся в другой мир, где биологию стали ценить выше, чем математику. И в этом что-то было, поначалу: люди стали спокойнее и чище. Они не говорили о политике, не боролись за всякие права и свободы, как в свое время было модно. Все чувствовали себя свободными.

Все дышали свободой. Никто тогда и не предполагал, как сильно зеленые смогут затянуть гайки.

Первым делом я нашел того человека, который помог мне выжить. Или он нашел меня, это неважно. Если у меня были какие-то сомнения, то теперь они рассеялись.

– Заражение? – спросил Гектор.

– Да. Я был болен. И он был болен. Теперь мы оба служили муравейнику. Но ДРУГОМУ муравейнику. Два муравейника враждовали, боролись за среду обитания, старались уничтожить друг друга. Они посылали друг другу воинов, агентов или диверсантов, называй как хочешь. Одним из них был я.

– Вы когда-нибудь видели СВОЙ муравейник?

– Никогда. Для меня это невозможно. Разве что он сам захочет меня увидеть.

Но он не захочет, если это не нужно для моей миссии.

– Миссии?

– Да. Моя миссия лишь в том, чтобы уничтожить врага. Вот уже тридцать шесть лет я живу на свете только для этого; все, что я делаю – только для этого, у меня нет своей воли и своих желаний. Маленький черный человечек продолжает танцевать в моем мозгу… Днем и ночью… Но это мне нравится.

– Нравится?

– Нравится – слишком слабое слово. Я был счастлив – до того момента, когда проиграл.

– На что это больше всего похоже?

– На любовь. Только на любовь. Потому что любовь – единственный надежный способ подчинения человека. Боль и страх ненадежны, они требуют постоянного контроля, постоянных усилий. Они направлены против человеческой воли и поэтому сильная воля может восстать против боли и страха и победить. Но любовь совсем другое дело. Ее вектор совпадает с вектором воли. Власть любви бесконечна. Самые великие деспоты прошлых столетий внушали к самим себе самую великую любовь – тем и держались… А то, что было во мне… Только это сильнее, чем любовь к женщине, к детям, к стране или к богу, потому что ради этого можно пожертвовать и первым, и вторым, и третьим, и четвертым. Я жил как во сне, но это был счастливый сон.

– А сейчас?

– А сейчас все кончено. Я стал ненужен. Я вскоре умру. Осталась лишь последняя вещь, которую я могу сделать.

– Например?

– Найти себе замену. То есть, заразить тебя.

Он подошел к столу, вытряхнул содержимое ящика. Бумаги, кассеты, ключи, оранжевые ремешки микротриссов. Распечатал кассету и вынул из нее пистолет.

Маленький, почти без ручки – безинерционная модель. Сел и положил оружие себе на колени. Остальное стряхнул на пол.

– Подними меня, подними меня, подними меня… – запищал потерянный ключ.

– После того, что я рассказал тебе, я не отступлюсь, надеюсь, что ты понимаешь, – начал шеф. – Стой где стоишь! Сейчас объясню. Все, во что ты веришь – чепуха. Ты сам это поймешь через пять лет. Проходит пять или десять лет и ты оглядываешься назад и каждый раз видишь, что то, во что ты верил чепуха, потом еще пять лет и ты опять увидишь что все было чепухой и проживи ты хоть тысячу лет, ты будешь верить и делать только чепуху, но понимать это будешь слишком поздно. В жизни людей нет ничего настоящего. Жизнь это нонсенс, это концентрированный раствор бессмысленности, в котором иногда рождаются кристаллы красивого бреда. Я дам тебе единственную настоящую вещь. Можешь сесть, но только вон там. Руки на колени и сидеть смирно.

– Подними меня, подними меня… – пищал ключ.

Гектор медленно присел на диван, успев передвинуть стул.

– Как происходит заражение? – спросил он. – Надеюсь, меня не будут кусать за шею.

– Могу и укусить. Легенды о вампирах на самом деле кое на чем основаны.

Если я прокушу тебе шею, ты будешь заражен. Самый надежный способ заражения – это через кровь. Отсюда ведет начало кровное братство и кровная вражда. Дьявол скрепляет договоры кровью, кровавые войны и даже знамена цвета крови лучше всего сплочают людей. «Мы с тобой одной крови!» – так кричал Маугли. Но кусать стало не обязательно после того, как выдумали шприц…