– Попробую, – сказал Дольский. – Если только она не стала выше.

Щели сейчас были почти такими же удобными, как дверные ручки. Дольский поднялся на семнадцать квадратов и увидел над собой небо. Это было обычное земное небо, с обычными облаками и обычными парящими птицами. Преодолев еще девять квадратов, он оказался наверху.

Миша Якобсон остался один. Он прислушивался. Вода тихо плескалась под его ногами. Вода казалась морем, уходящим в бесконечность, но волны были совсем маленькмии и это успокаивало. Воды не могло быть много. И она уже не прибывала.

– Эй! – он услышал крик.

– Как ты там?

– Ты должен на это посмотреть.

– Я не залезу! Не смогу!

– Залезешь. Тут совсем не тяжело. Если я тебе расскажу, ты не поверишь. И здесь можно отдохнуть, можно даже лечь.

Когда его глаза поднялись над гребнем стены, он вначале не понял, что видит. За стеной был голубая бездна, проваливающаяся на километр или полтора вниз. А внизу был город, прекрасно видимый с высоты. Город, как на хорошей фотографии со спутника. Но это был не тот город, к которому они привыкли.

От высоты кружилась голова, высота была нереальна – совсем не та высота, которую видишь перед прыжком с парашутом; здесь прямо из-под ног вниз уходила вертикальная, совершенно плоская, стена и от громадности этой картины захватывало дух еще сильнее, чем от самой высоты. Захватывало дух – это не просто слова: Якобсон вдохнул и долго не мог выдохнуть.

– Здесь страшно, – наконец сказал он.

– Посмотри на эти дома.

– Я вижу. Такие будут строить лет через пятьдесят. А те, которые дальше, не построят и через сто. Эта стена идет вдоль времени.

– Чепуха.

– Ты можешь объяснить иначе? Посмотри назад и посмотри вперед. Особенно назад.

– Если ты прав…

– Что?

– Тогда мы можем вернуться. Просто пройти назад по верху. До того места, видишь там, где город разрушен войной.

– Зачем? Мы не сможем спуститься. Там нет никаких зацепок. И вообще, я не думаю, что мы как-то сможем спуститься с ТОЙ стороны.

– Есть дикая идея – если мы прыгнем?

– Я не буду.

– Тогда надо идти вперед.

Но они не смогли идти: из-за близости пропасти кружилась голова. Можно было только лечь на живот и ползти. В конце концов они снова спустились.

Воды становилось все меньше. То ли она отступала, то ли поднималось дно под ней. Вскоре из под воды снова показалась дорога, сейчас больше похожая на пол, застеленный зеленым ковром. Туман стал плотнее. Дольский попробовал ногой прочность опоры. Стал. Хлопнул в ладоши.

– Ты слышишь?

– Что?

– Звук. Эхо. Мы уже не снаружи. Мы внутри.

– Внутри чего?

– Узнаем.

Он сделал несколько шагов и скрылся в тумане.

– Ты здесь?

– Да. Тут вторая стена, такая же точно. Похоже, что мы в помещении. Или в тоннеле.

– Или в чьей-нибудь норе, – мрачно отметил Якобсон. – Сейчас появится хозяин.

– Чепуха. Это же искуственная постройка. Это построили люди.

Якобсон стал на пол, потом сел, потом лег на спину, отдыхая. Болели все мышцы и, кажется, даже, все кости. Дольский подошел.

– Вставай. Идем дальше.

– Я не могу.

– Можешь.

Якобсон начал плакать и кричать, как ребенок. Он даже колотил ногой по полу. Пол оказался мягким. Потом он пришел в себя, вытер лицо рукавом и встал.

– Главное, что мы живы, – сказал он, – даже если мы никогда не вернемся домой, все равно мы живы.

– А я хочу есть, – сказал Дольский, – я уже давно хочу есть.

Постепенно туман рассеивался. Они шли по широкому коридору, освещенному сверху. Высота потолка была метров пять, в углах наверху мерцали матовые светильники. В стенах коридора были плотно пригнанные двери, все без ручек. Одна из дверей оказалась приоткрытой.

– Войдем?

– Может быть, ты постучишься?

– Постучусь, звонка же нет. А ты пригладь волосы. На черта похож.

Дольский постучал и, не дождавшись ответа, вошел. Это была большая комната, обставленная уютно и в то же время роскошно. Несколько ламп на полу и на стенах, несколькоо столов и диванов, книги, журналы, альбомы. Посреди комнаты – возвышение и на нем продолговатый большой ящик.

– Похоже на гроб, – сказал Дольский.

– Для гроба великоват. Но похоже.

Они подошли поближе и прочли надпись. «Здесь покоится прах милых супругов Барбары С. и Петра Батюшкина, который имел детородный орган в тридцать пять сантиметров длиною и пять сантиметров в диаметре, за что и был любим женой на протяжении двенадцати с половиной лет.»

– Тридцать пять сантиметров, это они загнули, – сказал Дольский. – Наш Батюшкин всегда этим хвалился, но это уже слишком. Такого не бывает.

– Это значит, что он умер, – сказал Якобсон, – умер, а до того прожил двенадцать лет в браке с Барбарой С.

– Кто такая Барбара С?

– Это художница, которая умерла молодой. В тысяча девятьсот тринадцатом году.

– Ты уверен?

– Да. Вот ее работы на стене.

– Откуда ты знаешь?

– До армии я был художником. Она была моим идеалом. Никто не мог рисовать так, как она.

Дольский сдвинул крышку. Под ней лежали два скелета, маленький и большой, причем большой наверняка принадлежал Батюшкину: рыжие волосы еще сохранились.

Якобсон стоял у стола и листал альбом.

– Это ее картины? – спросил Дольский.

– Да. Репродукции. Я все понял.

– Что ты понял?

– Здесь гораздо больше картин, чем она написала при жизни.

– Ну и что?

– Значит, она написала их после смерти. Мы с тобой давно умерли. Тот снаряд размазал всех нас по мостовой. Это было прямое попадание. Никто из нас не выжил. Понимаешь, никто не выжил! Это было так быстро, что мы не заметили собственной смерти. Все остальное было уже ПОСЛЕ смерти. А стена всего лишь не пускала нас в мир живых. Нас уже четыре часа как не существует.

С ним снова случилась истерика. Он катался по полу и кричал: «Я никогда не смогу так писать! Никогда не смогу!» Дольскому пришлось пинать его ногами.

Наконец, он встал.

– После смерти она писала лучше, чем при жизни, – сказал он, – она писала в сто раз лучше, в тысячу раз лучше! Я считал себя талантливым, но зачем мои дряные картины нужны, если она уже написала свои?

– Я никогда не думал, что это может быть так, – говорил Дольский, – я верил, что мы не исчезаем после смерти. Но я думал, что мы идем по коридору, потом видим сияние, потом встречаем умерших родственников и друзей. Я про это читал в книжках. Я думал, что, если ты умер, то тебя или нет, или ты точно знаешь, что ты умер. Я не знал, что этот порог может быть таким… постепенным.

А где же бог?

– По моему, ему так же мало дела до нас, как и раньше… Но, если я умер, то могу быть спокоен: я не исчез, а смерть мне уже не грозит.

– Вспомни тех, кто провалился под воду.

Они помолчали.

– Ты говоришь, что после смерти она рисовала лучше?

– Намного лучше. Это даже нельзя сравнивать.

– И еще этот Батюшкин с членом в тридцать пять сантиметров.

– Ну и что?

– Наверное, и это можно проверить, когда мы умираем, наши способности во много раз усиливаются. Твоя Барбара рисовала – и стала лучше рисовать, а Батюшкин был хорош только по бабам. Во всем остальном был полный идиот.

Исключительно самец. Вот поэтому и тридцать пять сантиметров.

– И Барбара С. любила такого жеребца? Этого урода Батюшкина? Великая Барбара С? Я в это не поверю!

– Женщины любят не только художников.

– Ты говорил, что это можно проверить, – сказал Якобсон, – как?

– Очень просто. Допустим, у меня не было никаких талантов, даже эротических. Но ты был художником. Сейчас ты должен рисовать лучше, чем при жизни. Вот я лягу на диван и посплю, а ты изобрази что-нибудь. Тут где-нибудь должны быть кисточки и краски. Вот мы и посмотрим.

Он проснулся часа через два. Якобсон сидел перед большим листом бумаги и плакал.