Я очнулся на диване. Простынь пахла туалетным мылом, как в дешевом пансионате. Одежду на мне уже сменили: теперь я был одет в некое подобие полосатой больничной пижамы с длинными рукавами. Плотная блестящая материя.

Довольно теплая. Да, здесь ведь подземелье и даже в летнюю жару должно быть прохладно. Примерно как сейчас. Градусов восемнадцать, не выше.

У дивана стояли мягкие шлепанцы. Я сел и вдвинул ноги в них. В такой одежде далеко не убежишь. Как моя рука?

Отвернув рукав пижамы, я посмотрел на запястье. Красное пятно было сантиметров пять в диаметре, но уже потеряло четкость. Действительно, проходит.

Значит, болеучитель на самом деле не оставляет на теле следов. Все следы только на сознании. Идеальная машина для психокоррекции. У нее действительно есть будущее.

Моя тюрьма состояла из двух комнат среднего размера. Кроме того, была отличная ванна с зеркалами и цветным освещением. Вся мелкая мебель оказалась накрепко привинчена к полу. Крупная, такая как диван или шкаф, сдвигалась. Я попробовал оторвать линолеум в углу ванной комнаты и обнаружил под ним смолу или вещество, напоминающее смолу. Нужно будет подумать о подкопе. Если грунт мягкий, то за несколько лет получится выкопать подземный ход. Хотя вряд ли грунт мягкий. Скорее всего, здесь со всех сторон толстостенная бетонная оболочка, капсула или саркофаг, как в Чернобыле. Это ведь радиационное убежище.

Что-нибудь вроде напряженного железобетона, который выдерживает прямое попадание самолета.

Когда-то я видел, как строили подобное убежище. Тогда я еще учился в школе и у нас был какой-то очередной субботник на предприятии за городской чертой.

Вокруг было полно ржавчины, всяких железяк и неровных кусков бетона. Прораб был зол как зверь и ругался изо всех сил. Его возмущало именно то, что партработники строят это для себя. Тогда была выкопана очень глубокая яма и на дне ее строился бетонный куб. Все пустое пространство вокруг опять-таки заливалось бетоном. Отовсюду торчали толстые арматурные прутья. Что было внутри куба, я, естественно, не знал. Там даже дежурила милиция, не позволяющая подходить слишком близко и уж тем более, заглядывать внутрь. Это была государственная тайна. Не дай бог узнает какой-нибудь вражеский шпион, затесавшийся среди школьников, и донесет иностранной разведке, сколько в убежище комнат и как они расположены. Но вот пришло время и я все узнал. Теперь я знаю сколько здесь комнат и какие они. Так всегда и бывает – с возрастом тайны раскрываются для тебя, но толку от этого никакого.

Я конечно, сразу же попробовал сотворить заклинание, которое помогло бы мне сбежать или как-то иначе выбраться отсюда. Это же заклинание и его варианты я повторял с тех пор каждый день – но безрезультатно. Все, что я мог – это воздействовать на случайность, но, похоже, случайностей не оставалось. Все было продумано до той степени точности, при которой ни одна случайность не может повлиять на результат.

Уродик регулярно приносил мне пищу, ставил поднос на стол, расставлял тарелки и уходил. Через час он забирал грязную посуду. Кормили меня хорошо, если так будет продолжаться, то я потеряю физическую форму и растолстею. Я пробовал заговорить с уродиком, но он делал вид, что не понимает или не замечает моих слов.

На каждой стене тюрьмы висели круглые электрические часы, на той высоте, куда я не мог дотянуться. На каждых часах прыгала секундная стрелка. Эти стрелки стояли у меня перед глазами и даже прыгали передо мной во сне. Они меня раздражали. Они, своим прыганьем и щелканьем, показывали как убегает время; время убегало, но ничего сделать я не мог. По ночам их щелканье становилось вовсе нестерпимым. Одни громкие тиканья наползали на другие, третьи тиканья отставали, четвертые тикали вообще вразнобой. Я вслушивался в эту какофонию времени, текущего во все стороны сразу, и не мог заснуть. Мне не нужно было так много часов, я попытался сказать об этот уродику, но он и ухом не повел. Я даже не мог разбить лишние часы, потому что мне не оставили ни одного тяжелого предмета, который можно было бы бросить.

Ничего не происходило и я начал примиряться с обстановкой. Часы уже не мешали мне спать. Я не мог, за отсутствием ножа, вести календарь из зарубок на дверном косяке по примеру Робинзона (кстати, косяка тоже не было, лишь дверной проем), но вскоре мне принесли бумагу и цветные ручки. Я сразу же стал вести календарь, но боюсь, что пропустил один день. По ночам свет не выключали специально, хотя нечто вроде главного рубильника было у входной двери. Я выключал свет сам, когда мне хотелось спать. Поэтому, боюсь, что я мог перепутать день с ночью. Дней через десять мне доставили мой компьютер и остальную рабочую технику вместе с ним. Но часы на моей машине всегда шли как попало, а дата стояла произвольная, поэтому это мало что дало, в плане времени.

Я надеялся, что когда-нибудь меня одарят еще и телевизором или хотя бы радиоприемником. Пока что не спешили. Никаких каналов, чтобы передать свою просьбу, у меня не было.

Конечно, я каждый раз пытался втолковать дурачку, чего я хочу. Наверняка он меня слышал. Но я не знаю, как он понимал мои слова и передавал ли что-нибудь хозяину.

Из того, что меня на такой долгий срок оставили в покое, я сделал вывод, что моя работа будет скорее разовой и серьезной, чем мелкой и постоянной.

Например, время от времени убирать конкурентов. Но в основном мне прийдется скучать.

Я очень внимательно обыскал свою тюрьму. Я проделал это три или четыре раза – все равно, времени было хоть отбавляй. Никаких скрытых камер я не заметил.

Правда, я не разбираюсь в современной технике, возможно за мною следили прямо сквозь тонкую стену с помощь инфракрасных лучей или с помощью вибродатчиков в полу. Наверняка были и микрофоны. На всякий случай я прикрыл тетрадными листками вентиляционные отверстия в ванне и во второй комнате. В ванне я стал на трубу, а во второй комнате удалось подвинуть шкаф. В первой комнате за мною все-таки могли следить. Никаких ответных действий вслед за моими манипуляциями не последовало.

С каждым днем мне все сильнее и сильнее хотелось увидеть солнечный свет, или хотя бы лунный. «Я никогда не видела луны» – теперь я понимал ее слова. Я тосковал об облаках, о запахе мокрого асфальта или скошенной траве, о веточке полыни в ладонях. Воспоминание о каждой подобной мелочи было столь ярким и пронзительным, что даже хотелось плакать. Я никогда раньше не замечал за собой такой сентиментальности.

Меня мучили сны. Из ночи в ночь ко мне возвращался кошмар с вариациями: экзамен по математике или физике. Обычно экзамен был школьный, выпускной. Я прогулял большинство занятий, а программу настолько усложнили, что подготовиться невозможно. Я прихожу и ничего не знаю. Несколько раз за ночь я просыпался с бьющимся сердцем. Интересно, что ни математика, ни физика в реальной жизни эмоций у меня не вызывали. Я знал их плохо и имел твердую тройку или четверку.

Единственное и главное, что интересовало меня с детства – это глубина человеческой души.

Я все же был уверен, что за мной наблюдают, тем или иным способом. Поэтому я не спешил с погружениями. Я не хотел, чтобы они это видели, входили, смотрели на экран монитора, предполагали, вычисляли, изучали, экспериментировали. То, что знаю я – это только мое. Но все же, если из подвала еще оставался хоть какой-то выход, то этот выход надо было искать не за тяжелой деревянной дверью, а там, в глубине сознания. Внешний и внутренний мир не эквивалентны: тут мир, а там, на самом деле, миры. Тут сила, а там множество сил, природу которых мы совсем не знаем.