Ты промахнешься на миллионы или даже миллиарды лет. Лучше жить в зоопарке, чем в обществе динозавров. Оттуда нет возврата.

Я посадил его в кресло и склонился над вторым. Второй уже был мертв. Ни дыхания, ни пульса. Остекленевший взгляд. Зрачки во весь глаз.

– Я всегда хотел знать, – сказал я, – есть ли что-нибудь за смертью. Когда сгорает бумага, куда девается звучание записанных на ней строк? Когда сгорает разумное существо, куда девается его память?

– Мы оба скоро об этом узнаем, – сказал нуккс.

– Если они не войдут сюда, то не изменят курс?

– Не смогут.

– Тогда я оставляю вас.

Я достал свое зеркальце и вынул из футляра. Зеркало отразило мое лицо с порезом во всю щеку и распухшей губой. Нуккс сразу догадался, что я держу в руках.

– Зеркало перехода? – спросил он, – откуда?

– Прихватил в странствиях.

– Неужели ты был в мире стекла?

– Был. Но там нельзя жить. Это мертвый мир.

– Это один из миров смерти, – сказал нуккс. – Все миры, которые простираются за нашим, это миры смерти. Ты дошел до последнего живого мира.

Теперь можешь выбросить свое зеркальце. Дальше дороги нет.

Вскоре он отключился. Он не совсем потерял сознание, но впал в такое состояние, что говорить с ним было бесполезно. На мои вопросы он отвечал бессмысленными словами; его зрачки закатились, а лицо расслабилось. На лице даже появилась гримаса, подобная улыбке. Кажется, он умирал. Мне удалось войти в контакт с бортовым компьютером и эта машина оказалась очень дельным и разговорчивым устройством. Вначале она отказалась со мной общаться, мотивируя тем, что я не нуккс, но потом согласилась помочь умирающему. Инструкции, которые она мне дала, были для меня неожиданны. Легкое пациента было заполнено кровью, поэтому я должен был вынуть легкое из второго тела, лежащего рядом, и пересадить его.

Конечно, я отказался.

– Я буду тобой руководить, – сказал компьютер, – руководить каждым движением. Это сделать легче, чем ты думаешь. Я дам тебе хирургические инструменты и не позволю сделать ошибку.

– А если у меня дрогнет рука? А если я занесу инфекцию?

– Я тогда исправлю положение, – сказала машина.

– Но я не мог бы зарезать даже цыпленка.

– Почему?

– Я чувствую его боль как свою.

– Это все воображение. Выполняй свой долг, низшее существо.

– Слушай, ты, компьютер, – сказал я. – Если каждая заносчивая железяка будет на меня давить…

– Я не компьютер, – ответил он, – я отдельно живущий мозг мудрого нуккса.

Приступить к работе!

Я не стал спорить.

Когда я раздел тело и положил его лицом вниз, то увидел, что вдоль спины его идет едва заметная белая полоска. Вместо скальпеля у меня была заостренная трубочка с мигающей красной лампочкой.

– Как этим резать? – спросил я.

– Резать не надо. Прикоснись острым концом к верхнему краю белой линии.

Лампочка станет зеленой.

Я так и сделал. Лампочка стала зеленой и послышался тихий мелодичный звук, не громче комариного писка.

– Теперь веди вниз вдоль линии.

Я провел и плоть раскрылась передо мной. Но то, что я увидел, было слишком неожиданно. Внутри тела нуккса проходило множество трубок и проводков. Это было устройство, а не организм.

– Ничего себе! – сказал я. – Это значит, что меня всего лишь просят отремонтировать механизм.

Под контролем компьютера (или мозга, если ему так хотелось называться) я добрался до легкого и отсоединил его. Оно крепилось довольно удобной гайкой; все контакты отошли с легким щелчком уже после первого оборота. Затем я открыл второго нуккса и произвел пересадку. Все это действительно оказалось несложно.

Нуккс глубоко задышал и его лицо искривилось от боли.

– Привет, машина, – сказал я. – А я-то думал, что ты похож на меня.

Нуккс начал стонать. Я снова связался с компьютером.

– Что теперь делать? Ему больно.

– Ему будет больно, пока легкое не прирастет.

– Но механизмы не прирастают.

– Это не механизм, это усовершенствованная биологическая структура.

– Не вижу разницы, железяка. Сколько времени он будет стонать?

– Шесть кантипуанских суток.

– Я столько не выдержу. Если ли шанс подавить восстание?

– Нет. Они уже режут стену рубки.

Я прислушался и ничего не услышал.

– Здесь хорошая звукоизоляция, – сказала машина. – Можно сбежать.

– Как?

– На челноке. Под нами планета, пригодная для жизни.

– Только пригодная или живая? – спросил я.

– Живая.

– Я согласен.

Пол посреди рубки отодвинулся. Под полом был искривленный узкий коридор с блестящими металлическими поручнями.

– Скорее, – сказала машина. – Еще минута – и в стене будет дыра.

Я нырнул в коридор и крышка задвинулась над моей головой. Еще немного – и я открыл дверь челнока.

– Они уже в рубке, – сказала машина из микрофона; ее голос изменился.

Сейчас они изменят курс. Скорее в кресло! Пристегнись! Как только ты оторвешься от корабля наша связь прервется.

Челнок покачнулся и стало тихо. Зачем она меня спасла? Что ей до человека, до низшего существа? На экранах кругового обзора вырастала планета. Никаких огней, никаких очертаний материков. А что, если меня обманули? Если это мертвый мир?

Челнок опускался со скрежетом который перешел в свист, затем в пронзительно тонкую ноту и сменился тишиной. При остановке челнок тряхнуло, искорежило, растрескало и перевернуло вверх полозьями. Ремни отстегнулись и я едва успел выбросить руки, чтобы смягчить удар. Я свалился на голову и чуть не сломал хребет. Вязкая жижа растеклась по стене. Стена машины отвалилась и я увидел странный мир, который все еще существовал. Существовал, несмотря на то, что внутренний хронометр показывал невероятную цифру: 100000000000000й век.

В детстве я был большим авантюристом. Люди, которые знали меня позже моих тринадцати или четырнадцати лет, никогда не верили, если я рассказывал им чистую правду о своем детстве. Несколько раз, по глупости, я оказывался на краю гибели и всегда ухитрялся выкрутиться невредимым. Что я только не вытворял – а все потому, что тогда я ощущал за своей спиной поддержку. Словами трудно объяснить сущность этого чувства – просто нелогичная и даже антилогичная уверенность в том, что в последнюю секунду нечто тебе поможет. И в самом деле, помогало.

Сейчас, падая вниз головой на камни незнакомой мне планеты, в какое-то мгновение я ощутил ту же самую детскую уверенность в невидимой поддержке.

Конечно. Кто-то, неизвестный мне, заинтересован в том, чтобы я остался жив. Не знаю зачем, не знаю надолго ли, не знаю насколько он силен. Но он помогает мне.

А это значит, что у меня появляются лишние шансы на жизнь. До поры, до времени.

Компьютеру нукксов не было никакого резона давать мне челнок. А ведь он старался, а ведь он торопил меня. Он очень хотел меня спасти. Кому-то и для чего-то я еще обязательно пригожусь.

В странном мире сияла странная ночь. В четверть неба тускло светилось огромное оранжевое пятно с лепестками. Его свет падал на барханы, по гребням которых струился и пел мелкий песок, подсвеченный и похожий на пушок на головке младенца. Совершенно обыкновенно вели себя звезды: они ползали по небу как светящиеся жуки.

Освещение было таким феерическим и непостоянным, что уже на втором километре пути я потерял ориентацию. То здесь, то там среди пустыни торчали полузасыпанные – то ли сооружения, то ли механизмы, то ли скалы. Пройдя мимо седьмого или восьмого я догадался, что иду по кладбищу звездолетов.

Корабли валялись метрах в пятистах друг от друга. Некоторые были совсем истлевшими, другие казались новыми. Я выбрал тот, что поновее и постучался.

Потом обошел вокруг. Корабль казался мертвым. В обшивке зияла такая трещина, что впору вносить и выносить мебель.

Я вошел. Судя по интерьеру, это было изделие одного из очень отдаленных веков. Интересно, работает ли система?