И, ещё не договорив, Таданобу прижал рукав к лицу и разрыдался. Пролил слёзы и Судья Ёсицунэ, и все шестнадцать вассалов оросили слезами нарукавники своих доспехов.

– Ты намерен стоять здесь один? – спросил Ёсицунэ.

– Из десятка молодых воинов, что я привёл из Осю, кое-кто погиб, а иных я вернул в родные края. Но трое-четверо останутся здесь со мною стоять насмерть.

– Не вызвался ли остаться кто-нибудь из моих людей? – спросил Ёсицунэ.

– Вызывались Бидзэн и Васиноо, но я убедил их не покидать вас. Впрочем, долю мою пожелали разделить двое из ваших «разноцветных».

Услышав это, Судья Ёсицунэ произнёс:

– Эти двое – замечательные духом люди.

Таданобу тут же снарядился перед лицом господина. Поверх кафтана из пятнистого шёлка облачился он в алые доспехи с пунцовыми шнурами, подвязал под подбородком тесьму белозвездного шлема и опоясался мечом «Цурараи» длиной в три сяку пять сунов, унаследованным от предка своего, самого Фудзивары Фухито. Изукрашенный золотом меч, что даровал ему Судья Ёсицунэ, он засунул за пояс. За спину повесил колчан на двадцать четыре стрелы, и заполняли этот колчан боевые стрелы, оперённые чёрно-белым ястребиным пером, а также длинноперые гудящие стрелы в шесть сунов с огромными раздвоенными наконечниками, и на сун выдавалась над его шлемом стрела с оперением сокола-перепелятника – фамильная драгоценность дома Сато. Лук же был у него короткий, из узловатого дерева и отменно крепкий.

Между тем солнце было уже высоко. Шестнадцать вассалов и Ёсицунэ удалились своею дорогой. Было так, что за жизнь супруга отдала свою жизнь жена Дун Фэна и за жизнь наставника предложил свою жизнь Сёку-адзяри, ученик преподобного Тико. Но всех превзошли вассалы рода Минамото – те, кто забывал себя, отдавая жизнь, те, кто жертвовал жизнью за господина. Не ведаю, как было в старину, а в наше смутное время Конца Закона таких примеров немного.

Было двадцатое число двенадцатого месяца, зимнее небо заволокло беспросветными снеговыми тучами, и свирепый ветер чуть не ломал деревья. То и дело приходилось стряхивать снег, валивший на стрелковый нарукавник, и сугробы, покрывшие наспинные пластины, походили на белое хоро. Таданобу и шестеро его воинов встали в Восточной долине Срединной обители. Укрывшись, как за щитами, позади пяти-шести больших деревьев, они возвели из снега высокий вал и, нарубив ветвей юдзуриха и сасаки, разбросали их перед собой. Затем они стали ждать, когда же нападут на них три сотни врагов из храма Дзао-Гонгэна. «Вот-вот они появятся», – так думали они, но время шло, и вот уже наступил час Обезьяны, а никто не появлялся.

– День клонится к закату, – сказал тут кто-то. – Не стоит медлить здесь, пойдёмте вслед за Судьёй Ёсицунэ.

Оставив свой лагерь, пошли они в отступ, но не прошли ещё шагов двухсот, как увидели, что яростные ветры уже покрыли снежными заносами следы ушедшего отряда Ёсицунэ, и тогда вернулись они обратно. И вот, лишь настал час Курицы, три сотни монахов вступили вдруг в долину, дружно огласив всё окрест боевым кличем. Семеро из своей крепости отозвались не так громко, но дали знать, что ждут врагов.

В тот день вёл монахов не настоятель, а некий монах по имени Кавацура Хогэн. Был он беспутен и дерзок, но он-то и возглавил нападавших. Облачён и вооружён был он с роскошью, не подобающей священнослужителю. Поверх платья из жёлто-зелёного шёлка были на нём доспехи с пурпурными шнурами, на голове красовался шлем с трехрядным нашейником, у пояса висел меч самоновейшей работы, за спиной колчан на двадцать четыре боевых стрелы с мощным оперением из орлиного пера «исиути», и оперения эти высоко выдавались над его головой, а в руке он сжимал превосходный лук двойной прочности «фтатокородо». Впереди и позади него выступали пятеро или шестеро монахов, не уступавших ему в свирепости, а самым первым шёл монах лет сорока, весьма крепкий на вид, в чёрном кожаном панцире поверх чёрно-синих одежд и при мече в чёрных лакированных ножнах. Неся перед собой щиты в четыре доски дерева сии, они надвигались боком вперёд, пока не приблизились на расстояние полёта стрелы, и тогда Кавацура Хогэн, выйдя из-за щитов, зычным голосом прокричал:

– Ведомо нам стало, что здесь в горах пребывает сейчас Судья Куро Ёсицунэ, младший брат Камакурского Правителя. По этому случаю подвижники Ёсино отрядили сюда меня. Личной вражды у меня ни к кому нет. Выступаю я не сам по себе, а по государеву указу и как посланец Камакурского Правителя. Что изволит решить господин: спасаться отсюда бегством или пасть в бою? Не пойдёт ли кто-нибудь к его светлости? Пусть хорошенько передаст всё, что сказано мною!

Сказано было хитро и осторожно, и Таданобу, выслушав, отозвался так:

– Экий вздор! Только что ведомо стало вам, что господин наш Судья Ёсицунэ, потомок государя Сэйва, пребывает здесь! Если ты всегда его почитал, что помешало тебе почтить его посещением раньше? Положим, с каких-то пор из-за людской клеветы Камакурский Правитель перестал дарить дружбой младшего брата. Но разве не станет он думать совсем по-другому, когда выяснится правда? Жаль мне тебя, ведь всё так повернётся, что ты будешь потом кусать себя за пуп! Знаешь ли ты, кто приказ получил обо всём тебя расспросить и затем доложить о положении дел? Я – потомок министра-хранителя печати Фудзивары Каматари, отпрыск Фудзивары Фухито, внук Сато Норитаки и второй сын управляющего Сато Сёдзи из Синобу, и имя моё Сато Сиробёэ Фудзивара Таданобу! А теперь хватит болтовни! Всё запомнили вы, ёсиноские послушнички?

Кавацура Хогэн обомлел от оскорбления. Не думая о том, как трудно идти по глубокому снегу, он с воинственным воплем ринулся через долину на приступ. Увидев это, Таданобу обернулся к шестерым своим воинам и сказал им:

– Плохо будет, если они подойдут вплотную. Вам нужно немедленно затеять с ними обычную перебранку. А я, прихватив с собою две-три боевые стрелы «накадзаси» и опираясь на лук, переберусь через поток выше по течению, зайду к врагам со спины и пугну их гудящей стрелой – хватит с них и одной-единственной стрелы. Я ударю кого-либо из этих горе-монахов в затылок или между наспинных пластин, остальных погоню и рассею, а затем, взваливши их щиты на головы, взберёмся на вершину Срединной обители и там встретим врагов. Загородившись щитами, мы вынудим их разбросать все свои стрелы, а когда кончатся стрелы и у нас, мы обнажим большие и малые мечи, ворвёмся в гущу врагов и погибнем, рубясь.

Если хорош военачальник, то не найдётся плохих и среди его молодых воинов. И они лишь сказали ему:

– Врагов много. Берегите себя.

– Стойте здесь и смотрите, что будет!

С этими словами Таданобу взял две стрелы «накадзаси» и гудящую стрелу, подхватил лук и пустился бежать вверх вдоль русла потока. Перейдя на другой берег, он прокрался врагам в тыл и увидел: лежит поваленное дерево с сучьями, перепутанными, словно шерсть у якши. Он прыжком взобрался на ствол и увидел: враги впереди и слева и стрелять по ним можно на выбор.

На свой лук для троих наложил он стрелу в тринадцать ладоней и три пальца, и тетива плотно вошла в вырез стрелы. Затем мощно её натянул он до отказа, твёрдо взял цель и выстрелил. И тетива зазвенела, и ровным и страшным гудом пропела стрела в полёте, пробила предплечье монаха, державшего щит, и вонзила раздвоенный наконечник в доску щита. И монах под стрелой рухнул как подкошенный.

Всё монашье воинство пришло в смятение, а Таданобу, стуча по луку, закричал что есть силы:

– Славно, мои молодцы! Победа за нами! Передовые, вперёд! Боковые, окружай! Где там Исэ Сабуро, Кумаи Таро, Васиноо, Бидзэн? Давай, Катаока Хатиро! А ты где, Бэнкэй? Бейте негодяев, не давайте уйти никому!

Услышав это, Кавацура Хогэн сказал:

– Это же самые отчаянные из дружины Судьи! Держитесь подальше от их стрел! – И монахи бросились на три стороны.

Если сравнить, как бежали они врассыпную, то видятся алые осенние листья, гонимые бурей на берегах реки Тацута или Хацусэ.