В N 111 «Известий» напечатан краткий отчет об этом совещании за подписью д-ра Постеева («Известия С. Р. и С. Д.», N 111, стр. 4).
Вот что там говорится:
«Выслушав на своем совещании речи идейного и одного из лучших борцов за свободу – большевика тов. Троцкого, – делегаты пришли к убеждению, что идейные люди клеймят дезертиров их именами и ничего общего не имеют с теми людьми, которые отказываются идти на фронт».
Я доказывал, что только создание «Советского Правительства» и его революционная, внутренняя и международная политика (немедленное упразднение помещичьего землевладения, конфискация военной сверхприбыли, государственный контроль над производством, ультимативное требование от союзников отказа от аннексий) способны спаять русскую армию единством целей и настроения и сделать ее способной не только к оборонительным, но и к наступательным действиям. Для того, чтобы такая политика стала возможной – доказывал я – наше течение должно стать господствующим в Советах. Пока же мы в меньшинстве, мы вынуждены подчиняться политике, опирающейся на большинство, стало быть, и политике наступления, ведя в то же время агитацию в пользу наших идей.
3. Так называемое «вооруженное восстание 3 – 4 июля»
Подводить события 3 – 4 июля под понятие вооруженного восстания значит противоречить очевидности. Вооруженное восстание предполагает организованное выступление с целью осуществления при помощи оружия определенных политических задач. Поскольку же лозунг выступления был: «вся власть – Советам!», не могло быть и речи о том, чтобы насильственно навязать им эту власть. К этому бессмысленному методу действий не призывала ни одна политическая организация. Не призывал и я. О самом выступлении пулеметного полка и его обращении к другим войсковым частям и заводам я узнал впервые в здании Таврического Дворца, 3 июля, во время соединенного заседания Исполнительных Комитетов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов. Это известие, переданное по телефону, поразило меня, а также т.т. Зиновьева и Каменева не менее, чем представителей всех других партий. Т.т. Зиновьев и Каменев тут же доложили, что их Центральный Комитет немедленно предпринял все меры к тому, чтобы удержать массы от выступления, тем более от вооруженного. Все посылавшиеся партийными центрами агитаторы выступали, по общим отзывам, в этом именно смысле. Тем не менее выступление, как известно, произошло.
Утверждение, будто я лично призывал накануне, т.-е. 2 июля, на митинге пулеметного полка к отказу от наступления и к вооруженному выступлению против власти, является совершенно ложным. 2 июля в Народном Доме происходил открытый и платный «концерт-митинг», куда явилось много случайной, обывательской публики. На таком митинге я очевидно не мог призывать к вооруженному выступлению, если бы даже считал нужным такой призыв. В Народный Дом я отправился непосредственно с того самого совещания фронтовых делегатов, о котором говорил выше. Я не только предупредил совещание, что еду на митинг, организованный пулеметным полком, но с митинга снова вернулся на совещание. В своей речи в Народном Доме[171] я изложил свой ответ на вопросы о пополнениях, дезертирстве и пр., данный мною фронтовым делегатам. Уже эти обстоятельства, которые очень легко могут быть проверены, исключают всякую возможность того, чтобы я на митинге в Народном Доме призывал к восстанию и к отказу от посылки маршевых рот. Речь моя сводилась к пропаганде развитых выше воззрений на власть и войну. Никаких криков «Смерть Керенскому!» не было.
Вечером 3 июля я неоднократно выступал перед зданием Таврического Дворца, где стояли вооруженные массы солдат и рабочих. Схема моих речей была такова: «Вы требуете перехода всей власти к Совету. Это правильное требование. Сегодня рабочая секция Совета впервые высказалась за этот лозунг. Стало быть, у нас нет никакого основания отчаиваться. Жизнь работает за нас. Если вы явились сюда с оружием, то не за тем, разумеется, чтобы производить над кем-либо насилия, а для того, очевидно, чтоб оградить себя от возможных насилий. Я призываю вас немедленно возвращаться в ваши войсковые части, спокойно и мирно, чтобы завтра наши классовые враги не смели обвинять вас в насилиях». Многие офицеры, сопровождавшие свои части, просили меня и перед их солдатами произнести ту же речь, дабы облегчить им возможность мирно увести солдат в казармы.
В Таврическом Дворце я оставался безвыходно с 12 ч. дня 3 июля до раннего утра 4 июля. Во дворце Кшесинской[172] я не был ни в эту ночь, ни вообще в течение первых дней июля и потому ни в каких совещаниях там участвовать не мог. Вообще же я в доме Кшесинской был всего два раза; первый раз – 10 или 11 июня. Второй раз, в двадцатых числах июня, меня ввели во дворец Кшесинской, сперва во двор, а затем в одну из комнат, несколько слушателей моего доклада в цирке Модерн, чтоб дать мне возможность передохнуть и переждать, пока разойдется толпа, провожавшая меня после доклада и мешавшая мне ехать домой.
К помещавшейся во дворце Кшесинской военной организации я никакого отношения не имел, в состав ее не входил, ни на одном из ее собраний не участвовал, и состав ее мне решительно не известен. О политике большевиков я судил по «Правде», заявлениям Ц. К. и считал, что и военная организация действует в том же духе. В «Правде» я не сотрудничал, так как наши организации еще не объединились. В конце июня или начале июля я поместил в «Правде» небольшую заметку, за своей подписью, призывая к объединению обеих организаций.
Попытка арестовать В. М. Чернова была произведена десятком субъектов,[173] полу-уголовного, полу-провокаторского типа, перед Таврическим Дворцом, 4 июля. Эта попытка была сделана за спиной массы. Я сперва решил было выехать из толпы вместе с Черновым и теми, что хотели его арестовать, на автомобиле, чтобы избежать конфликтов и паники в толпе. Но подбежавший ко мне мичман Ильин-Раскольников,[174] крайне взволнованный, воскликнул: «Это невозможно, это позор! Если вы выедете с Черновым, то завтра скажут, будто кронштадтцы хотели его арестовать! Нужно Чернова освободить немедленно!» Как только горнист призвал толпу к тишине и дал мне возможность произнести краткую речь, заканчивавшуюся вопросом: «Кто тут за насилие, пусть поднимет руку?» – Чернов сейчас же получил возможность беспрепятственно вернуться во дворец.
На вопрос о составе Исполнительного Комитета Совета Рабочих и Солдатских Депутатов я могу лишь рекомендовать следственной власти обратиться за справками к председателю его, Н. С. Чхеидзе, или товарищам председателя, Керенскому, Скобелеву и др.
В состав Исполнительного Комитета Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов я был приглашен (с совещательным голосом) самим Исполнительным Комитетом, как бывший председатель Петроградского Совета Рабочих Депутатов 1905 г. В состав Всероссийского Исполнительного Комитета я вошел на Всероссийском Съезде Советов от фракции «объединенных социал-демократов-интернационалистов».
В дополнение к сказанному выше об организационных взаимоотношениях между объединенными с.-д. и большевиками я на соответственный вопрос г. следователя могу присовокупить, что наша организация помещалась не во дворце Кшесинской, а на Садовой N 50 («Общество спасания на водах»), и имела свой самостоятельный орган «Вперед».
О моем отношении к Парвусу, с которым я в 1904 – 1909 г.г. был связан единством революционной позиции и работы, могу сообщить нижеследующее: Как только телеграф принес в Париж весть в начале войны о германофильских выступлениях Парвуса на Балканском полуострове, я выступил в «Нашем Слове» со статьей, в которой заклеймил лакейскую роль Парвуса по отношению к германскому империализму и объявил Парвуса мертвецом для дела социализма. Вместе с тем я дважды призывал в печати всех товарищей отказываться от поддержки каких бы то ни было общественных предприятий Парвуса. Все NN газет с этими статьями я могу представить в любое время, равно как и названную выше мою немецкую брошюру. Что касается товарища Каменева (Льва Борисовича Резенфельда), то я соприкасался с ним ближе, чем с другими, как с мужем моей сестры, и как с лицом, которое правильнее других большевиков посещало заседания Исполнительного Комитета.
171
Приводим подробные показания об этой речи, данные рядом участников этого собрания следователю по делу Л. Д. Троцкого:
Иван Алексеевич Попов:
Я явился добровольно, желая дать показание по делу товарища Троцкого.
Я присутствовал при произнесении последним речи в Народном доме 2 июля сего года и удостоверяю, что в речи Троцкого никаких призывов к вооруженному выступлению с целью захвата власти не заключалось. Всех деталей и подробностей речи Троцкого я не помню, но сущность ее сводилась к тому, что Троцкий не призывал к вооруженному выступлению и, на отдельные ему заданные вопросы, «что делать», ответил, что «если за нами нет большинства, то мы не можем взять власть, нашей обязанностью является агитация и разъяснение того положения, что власть ныне не находится в руках революционных органов», что «при подобной агитации, наконец, наступит момент, когда на нашу сторону перейдет большинство, и тогда власть примут Советы Р. и С. Депутатов». Только при этом условии, по словам Троцкого, возможна борьба за мир в международном масштабе и скорое его достижение. Наконец, насколько помню, в заключение своей речи, Троцкий предостерегал против всякого выступления, указывая, что выступление провоцируют с той целью, чтобы разбить рабочих.
Викентий Викентьевич Милош:
Я явился добровольно, чтобы дать показание по делу товарища Троцкого, речь которого в Народном доме я слыхал 2 июля сего года. Призывов к выступлению с целью передачи всей власти Советам Р. и С. Депутатов в речи Троцкого не заключалось, наоборот, Троцкий предостерегал против выступления, заявляя, что последнее будет только во вред рабочим, на пользу контрреволюции, что власть может перейти к Советам Р. и С. Депутатов только тогда, когда за этот лозунг будет большинство, и что, действительно, задачей момента является исключительно только организация в указанном смысле народа и рабочих. Вместе с тем в своей речи Троцкий коснулся и наступления на фронте, указывая, что таковое явилось со стороны Временного Правительства совершенно неподготовленным, что наступлением войны окончить нельзя, а ее окончание (войны) возможно только при условии понимания ее губительности не одним русским, а и европейским пролетариатом; по поводу Германии Троцкий говорил, что Вильгельм «коронованный разбойник», что война в действительности происходит только между Германией и Англией, а остальные ее участники, в особенности Россия, являются только как бы секундантами.
Насколько припоминаю, Троцкий в своей речи, в Народном доме 2 июля, коснулся ухода Львова из министерства, указывая, что этот уход был вызван несогласием Львова, как представителя классовой буржуазии и капиталистов, нести сильные податные тяготы, и сказал, что буржуазия все время кричит о патриотизме, а когда дело доходит до жертв, то она убегает, что у буржуазии, как у русской, так и у европейской, связанной общими интересами, патриотизм одинаковый, но «нам такового патриотизма не надо, будь проклят такой патриотизм».
Эмилия Антоновна Милош:
Я явилась добровольно, чтобы дать показание по поводу выступления Троцкого с речью в Народном доме 2 июля сего года, где я присутствовала, и удостоверяю, что Троцкий не призывал рабочих к манифестации с оружием, с целью передачи всей власти Советам Р. и С. Депутатов, а говорил против такого выступления, указывая, что задачей текущего момента является исключительно организация рабочих, что, вообще, за отсутствием большинства, еще не наступило время принятия всей власти Советами и что Советы могут взять власть в свои руки только тогда, когда за этот лозунг будет большинство. Между прочим, говорил Троцкий и о войне, заявляя, что война не может быть окончена «втыканием штыков в землю», а ее окончание произойдет по воле народов, когда всюду возникнет революция. Подробностей речи Троцкого я уже не помню, при других речах Троцкого я не присутствовала и более ничего показать не могу.
Максим Корнилович Судаев:
Я состою рабочим на заводе «Новый Лесснер» на Выборгской стороне и желаю дать показание по поводу речи, произнесенной Троцким на митинге в Народном доме 2 июля сего года, где я присутствовал. Всех подробностей речи Троцкого я теперь, за прошествием времени, уже не помню, но категорически удостоверяю, что Троцкий к какому бы то ни было выступлению, а тем более вооруженному, с целью устранения Временного Правительства и передачи всей власти Советам Рабочих и Солдатских Депутатов совершенно не призывал; Троцкий, главным образом, говорил о необходимости организационной работы в трудящейся среде. Более я ничего показать не имею.
172
Дворец Кшесинской – дом балерины, фаворитки Николая II, был занят вскоре после революции броневым отрядом и позже был передан в распоряжение нашей партии. В нем помещались высшие партийные органы. В эпоху керенщины этот дворец был средоточием революционных сил. В этом дворце произошло первое выступление Ленина на собрании партийного актива. Буржуазия, офицерство, белый обыватель с ненавистью говорили об этом дворце. В истории революции дворец Кшесинской занял место рядом со Смольным.
173
История с арестом Чернова такова. В июльские дни, а именно 4 июля, когда Таврический дворец был окружен возбужденными массами, последние послали в помещение дворца делегатов, требуя, чтобы правительство выслало на улицу кого-либо из министров. Таковым явился Чернов, который вышел на улицу и стал с крыльца произносить речь. Во время последней неизвестно кто, провокаторы ли или крайне возбужденные рабочие, стащили Чернова с крыльца и посадили в автомобиль, заявив, что он будет заложником. Как только во дворце стало известно об опасности, угрожающей Чернову, советские лидеры потребовали, чтобы Л. Д. Троцкий и др. большевики вышли на улицу и утихомирили «своих». Дальнейший ход инцидента с Черновым описан последним в его «Записках» следующим образом:
В это время к автомобилю подошел появившийся из Таврического дворца Троцкий, который, встав на передок автомобиля, в коем я находился, произнес небольшую речь. В этой речи он сперва обратился к матросам, спрашивая их, знают ли они его, видали ли, вспоминают ли. Затем указал, что кто-то хочет арестовать одного министра-социалиста, что это какое-то недоразумение, что кронштадтцы были всегда гордостью и славой революции, что они не могут потому хотеть никаких насилий над отдельными личностями, что отдельные личности ничего не могут значить, что здесь, вероятно, никто не имеет ничего против того, чтобы министр-социалист возвратился в зал заседания, а что матросы останутся мирно обсуждать жизненные вопросы революции. После этой краткой речи он обратился к толпе с вопросом. «Не правда ли, я не ошибаюсь, здесь нет никого, кто был бы за насилие? Кто за насилие, поднимите руки». Ни одна рука не поднялась; тогда группа, приведшая меня к автомобилю, с недовольным видом расступилась; Троцкий, как мне кажется, сказал, что «вам, гражданин Чернов, никто не препятствует свободно вернуться назад», что это было недоразумение. Все находившиеся в автомобиле могли свободно выйти из него, после чего мы и вернулись во дворец.
174
Раскольников – начал свою деятельность в студенческих с.-д. организациях. В эпоху «Звезды» и «Правды» был секретарем редакции последней. В момент февральской революции находился во флоте, в качестве молодого морского офицера, и в эпоху керенщины был одним из руководителей Кронштадтского Совета. В годы гражданской войны Раскольников командует флотилиями. В 1922 – 1923 г.г. Раскольников состоял полпредом в Афганистане.