- Порядки! Видел я давеча - идут тротуаром плотники и штукатуры. Вдруг - полицейский: "Ах вы, черти!" И прогнал их с тротуара. Ходи там, где лошади ходят, а то господ испачкаешь грязной твоей одежой... Строй мне дом, а сам жмись в ком...
Павел тоже вспыхивал и ещё больше подкладывал сучьев в огонь. Он томился в больнице, как в тюрьме, глаза у него горели тоскливо и злобно, он худел, таял. Яков Филимонов не нравился ему, он считал его полуумным.
А Яков, у которого оказалась чахотка, лёжа в больнице, блаженствовал. Он свёл дружбу с соседом по койке, церковным сторожем, которому недавно отрезали ногу. Это был человек толстый, коротенький, с огромной лысой головой и чёрной бородою во всю грудь. Брови у него большие, как усы, он постоянно шевелил ими, а голос его был глух, точно выходил из живота. Каждый раз, когда Лунёв являлся в больницу, он заставал Якова сидящим на койке сторожа. Сторож лежал и молча шевелил бровями, а Яков читал вполголоса библию, такую же короткую и толстую, как сторож.
- "Так! ночью будет разорён Ар-Моав и уничтожен; так! ночью будет разорён Кир-Моав и уничтожен!"
Голос у Якова стал слаб и звучал, как скрип пилы, режущей дерево. Читая, он поднимал левую руку кверху, как бы приглашая больных в палате слушать зловещие пророчества Исайи. Большие мечтательные глаза придавали жёлтому лицу его что-то страшное. Увидав Илью, он бросал книгу и с беспокойством спрашивал товарища всегда об одном:
- Машутку не видал?
Илья не видал её.
- Господи! - печально говорил Яков. - Как всё это... словно в сказке! Была - и вдруг колдун похитил, и нет её больше...
- Отец был? - спрашивал Илья.
Лицо у Якова вздрагивало, глаза пугливо мигали.
- Был. "Довольно, говорит, валяться, выписывайся!" Я умолил доктора, чтобы меня не отпускали отсюда... Хорошо здесь, - тихо, скромно... Вот Никита Егорович, читаем мы с ним библию. Семь лет читал её, всё в ней наизусть знает и может объяснить пророчества... Выздоровлю - буду жить с Никитой Егорычем, уйду от отца! Буду помогать в церкви Никите Егорычу и петь на левом клиросе...
Сторож медленно поднимал брови; под ними в глубоких орбитах тяжело ворочались круглые, тёмные глаза. Они смотрели в лицо Ильи спокойно, без блеска, неподвижным матовым взглядом.
- Какая это книга хорошая - библия! - захлёбываясь кашлем, вскрикивал Яков. - И это есть, - помнишь, начётчик в трактире говорил: "Покойны шатры у грабителей"? Есть, я нашёл! Хуже есть!
Закрыв глаза, с поднятой кверху рукою, он наизусть возглашал торжественным голосом:
- "Часто ли угасает светильник у беззаконных и находит на них беда, и он даст им в удел страдания во гневе своем?" Слышишь? "Скажешь: бог бережет для детей его несчастие его. Пусть воздаст он ему самому, чтоб он знал"...
- Неужто так и сказано? - с недоверием спросил Илья.
- Слово в слово!..
- По-моему, это - нехорошо - грех! - сказал Илья. Сторож двинул бровями, и они закрыли ему глаза.
Борода его зашевелилась, и глухим, странным голосом он сказал:
- Дерзновение человека, правды ищущего, не есть грех, ибо творится по внушению свыше...
Илья вздрогнул. А сторож глубоко вздохнул и сказал ещё, так же медленно и внятно:
- Правда сама внушает человеку - ищи меня! Ибо правда - есть бог... А сказано: "великая слава - следовать господу"...
Лицо сторожа, заросшее густыми волосами, внушало Илье уважение и робость: было в этом лице что-то важное, суровое.
Вот брови сторожа поднялись, он уставился глазами в потолок, и вновь волосы на его лице зашевелились.
- Прочитай ему, Яша, от Иова, начало десятой главы...
Яков молча поспешно перебросил несколько страниц книги и прочёл тихо, вздрагивающими звуками:
- "Опротивела душе моей жизнь моя, предамся печали моей, буду говорить в горести души моей. Скажу богу: не обвиняй меня, скажи мне, за что ты со мной борешься? Хорошо ли для тебя, что ты угнетаешь, что ты презираешь дело рук твоих..."
Илья вытянул шею и заглянул в книгу, мигая глазами.
- Не веришь? - воскликнул Яков. - Вот чудак!
- Не чудак, а трус, - спокойно сказал сторож.
Он тяжело перевёл свой матовый взгляд с потолка на лицо Ильи и сурово, точно хотел словами раздавить его, продолжал:
- Есть речи и ещё тяжелее читанного. Стих третий, двадцать второй главы, говорит тебе прямо: "Что за удовольствие вседержителю, что ты праведен? И будет ли ему выгода от того, что ты держишь пути твои в непорочности?"... И нужно долго понимать, чтобы не ошибиться в этих речах...
- А вы... понимаете? - тихо спросил Лунёв.
- Он? - воскликнул Яков. - Никита Егорович всё понимает!
Но сторож сказал, ещё понизив свой голос:
- Мне - поздно... Мне надо смерть понимать... Отрезали мне ногу, а она вот выше пухнет... и другая пухнет... а также и грудь... я умру скоро от этого...
Глаза его давили лицо Ильи, и медленно, спокойно он говорил:
- А умирать мне не хочется... потому что - жил я плохо, в обидах и огорчениях, радостей же - не было в жизни моей. Смолоду - как Яша, жил под отцом. Был он пьяница, зверь... Трижды голову мне проламывал и раз кипятком ноги сварил. Матери не было: родив меня, померла. Женился. Насильно пошла за меня жена, - не любила... На третьи сутки после свадьбы повесилась. Зять был. Ограбил меня; сестра же сказала мне, что это я жену в петлю вогнал. И все так говорили, хотя знали - не тронул я её, и как она была девкой, так и... издохла... Жил я после того ещё девять лет. Страшно жить одному!.. Всё ждал, когда радости будут. И - вот, помираю. Только и всего.
Он закрыл глаза, помолчал и спросил:
- Зачем жил?
Илья слушал его тяжёлую речь со страхом в сердце. Лицо Якова побурело, на глазах у него сверкали слёзы.
- Зачем жил, - спрашиваю... Лежу вот и думаю - зачем жил?
Голос сторожа иссяк. Он порвался сразу, как будто по земле тёк мутный ручей и вдруг скрылся под землю.
- "Кто находится между живыми, тому еще есть надежда, так как и псу живому лучше, чем мертвому льву", - снова заговорил сторож, открыв глаза. И борода зашевелилась снова.
- Там же, в Екклезиасте, сказано: "Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастия - размышляй: то и другое содеял бог для того, чтоб человек не мог ничего сказать против него"...