— Представляешь, Ремеш, что играл тут в карты, привез жену, — проговорил Эда задумчиво. — Он теперь снимает отдельную комнату…

— Почему ты мне об этом говоришь?

— Возможно, я тоже женюсь. Привезу жену, и будем жить с ней вместе. По крайней мере вечерами стану сидеть дома.

Людвик никак не мог понять, почему он заговорил вдруг об этом.

— Я без женщины не могу, — сказал Эда с неожиданной грустью.

— Что же будет со мной? — испугался Людвик.

— Что будет? Останешься здесь, вся комната будет твоей. А я найду что-нибудь получше, в более удобном квартале…

Людвик готовился ко сну. Эда все еще сидел за столом и глазел в пустоту.

Ночь была короткой, куда короче бесконечного дня. Людвик моментально уснул, словно нырнул в сон, но спал беспокойно, снилось что-то страшное, и он то и дело просыпался.

Людвику показалось, что кто-то в поздний час крадучись проходит через их комнату. Он всмотрелся в темноту заспанными глазами и увидел тень, а потом ясно ощутил: кто-то пристально смотрит на него. Он даже испугался, когда увидел прямо перед собой Эду.

— Что такое? — почти крикнул он.

— Ничего особенного. Просто не могу уснуть.

— Ты и так мало бываешь ночью дома, да еще и не спишь, — выдавил сонный Людвик. — Хочешь, дам снотворное?

— Для сна я порошки не пью, — отказался Эда. — Еще тогда, когда я боксировал с Некольным, после одного матча меня увезли в больницу. Несколько дней я пролежал там с сотрясением мозга. С тех пор периодически появляются боли, затем на какое-то время отпускают, а потом все сначала. Иногда головная боль бывает до того страшной, что хоть выбрасывайся из окна. Надо жениться, чтобы было кому заботиться обо мне…

Его словно прорвало. Он желал говорить и говорил, чтобы заглушить боль. Только Людвик, увы, был плохим слушателем, страшно тянуло спать, хотя он и заставлял себя бодрствовать. Сон так и обволакивал его; будто издалека слышал он взволнованный и баюкающий голос Эды:

— В последнее время люди раздражают меня, мне кажется, что все они похожи на муравьев. Обрати внимание, какие все неловкие, несносные, они постоянно что-то изображают, притворяются… Каждый старается забраться повыше и при этом подставить ножку другому. Что у меня с ними общего? Какое мне дело до них? Почему я должен жить в этом муравейнике?

Людвик, поддерживая голову рукой и опираясь на локоть, чтобы не заснуть, пытался вникнуть в его удивительно пространную речь, хотя и в такой неудобной позе было довольно трудно бороться со сном.

— Или, скажем, вот эта старуха, хозяйка квартиры. Она, верно, чертовски богата, раз владела такой квартирой. В этой комнате, где мы живем, господа только ели; каждый член семьи имел, вероятно, свою комнату, а здесь они собирались вместе и мудрствовали. А теперь эта старуха не стыдится паразитировать на нас, берет огромные деньги только за кровать, сосет нашу кровь, чтобы самой жить. Понимаешь это? Мы, собственно, жертвы ее и единственное спасение. Без нас она не могла бы так умильно улыбаться, высохла бы и загнулась от чахотки. Она существует за наш счет. Мы содержим ее, но она баба-яга, которая ненавидит нас и держит только из нужды. Она дает нам хлеб с салом и вываренный чай, а за это требует золото. И нашу кровь. Поверь мне, она пьет нашу кровь. Как-нибудь ночью старуха выколет нам глаза или задушит нас. Разве ты не видишь, что она ведьма, неужели не замечаешь, как зловеще сверкают ее выпученные глаза?

Людвик не был согласен с ним, но сон отбил у него всякую охоту спорить.

Эда поднялся с кровати, настежь распахнул окно, уселся на подоконник и без какой-либо связи с предыдущим стал развивать другую, не менее любопытную мысль:

— А ты пробовал когда-нибудь стереть людей из своей памяти? Будто их никогда не было ни в прошлом, ни в настоящем. Мне это удалось, и в этом нет ничего невозможного, только надо против них очень ожесточиться. Иногда они снова появляются, главным образом во сне, и просят, чтобы ты смилостивился и разрешил им существовать. Но я, как осел, упрусь, и все тут. Если захочу, так они сразу же исчезнут из моей жизни: скажу «хватит!» — и этот человек словно никогда не рождался на свет…

Через открытое окно в комнату проникал ночной холод. Людвик натянул одеяло, до подбородка, мучительно хотелось спать, но Эда и не собирался заканчивать свой монолог. Отдельные мысли его казались разумными и серьезными, но потом вдруг он поражал своего слушателя неожиданными откровениями:

— Или, скажем, идешь и покупаешь себе колбасу. А что в этой колбасе, не знаешь. Может быть, в нее прокрутили твою бабушку. Ты ешь и ешь, колбаса по вкусу нравится тебе, а потом вдруг становится плохо…

Людвика это рассмешило, но он испугался, не обидит ли такая реакция его мрачного собеседника. Он казался ему крайне взволнованным, словно бы не в себе, и в то же время растроганным, достойным сожаления. Никогда Людвик не замечал у него такого удивительного душевного состояния.

— Прости, что я так много говорю, — извинился тот. — Но мне, когда я так отвлекаюсь, становится легче. И голова уже не трещит…

— Ты лучше бы лег и попытался уснуть, — посоветовал Людвик.

— Или возьми, к примеру, нашего соседа, — тянул Эда свое. — Ты видел, какой он толстый? А знаешь отчего? Потому что жрет сырую печень. Но что это за печень, он не знает. Может, ее взяли у покойничка?

— Прекрати болтовню и закрой окно, — не выдержал Людвик. — Дай мне поспать.

Но Эда словно не слышал.

— Собственно, все мы питаемся мертвечиной. Купишь мясо у мясника и несешь домой. А что несешь? Кусок трупа. Я знаю, что это коровье или другое мясо, но вдумайся: вместо того, чтобы дохлую корову везти в морг, ее везут к мяснику. Человек, собственно, такая тварь, которая питается дохлятиной. Ест да похваливает, да еще облизывается, а, после еды с наслаждением рыгает.

Наконец Эда закрыл окно и опять поудобнее уселся на кровати.

Людвик притворился спящим.

— Или, скажем, женщины. Когда я боксировал, в первом ряду всегда сидела такая расфуфыренная блондинка со светло-голубыми глазами. Когда я наносил удар, она вскрикивала так противно, словно этот удар получала сама. Она всюду бегала за мной, не давала покоя. Казалось, она была готова броситься мне на шею прямо на ринге, на глазах у зрителей, и делать бог знает что… Может быть, ей тоже хотелось пить мою кровь.

Людвик приоткрыл глаза и заметил, что за окном уже светает, что первые, утренние лучи уже проникли в комнату. Он натянул одеяло на голову и задремал.

Уходил он на работу еще более утомленным, чем был накануне вечером.

Злополучное событие нарушило спокойное течение жизни проектного бюро. Однажды утром к ним вошли двое в штатском и арестовали одного сотрудника — Кнотека из Градца Кралова, человека скромного и ничем не примечательного, он всегда держался в стороне и менее всего мог вызвать подозрение. Его без лишних слов попросили показать удостоверение и, когда он это сделал, спокойно предложили следовать за ними. Его арест, разумеется, вызвал самые различные толки: одни говорили, что он связан с нелегальной группой, другие — что он работал в тайной типографии и тому подобное, но все это были выдумки, плоды досужих умов.

Шел тысяча девятьсот тридцать девятый год. С начала немецкой оккупации Чехословакии и создания протектората «Чехия и Моравия» прошло всего лишь несколько месяцев. Всем было известно, что гестапо усердствовало, оно разматывало клубок за клубком, и аресты чешских граждан стали его повседневной работой. Но человек не осознает грозящей опасности, пока она представляется ему далекой, пока не приблизится к нему на расстояние шага, пока он не ощутит ее смертоносного дыхания.

Людвик невольно вспомнил, как однажды Эда принес домой газету и вслух прочитал имена тех, кто был казнен накануне.

— Я не могу больше так жить! — в отчаянии крикнул он, затем яростно скомкал газеты и швырнул на пол. — Ведь эти люди никому не сделали ничего плохого, они хотели, так же как и мы, по-человечески жить, и за это их казнят. Есть совесть у людей? Всюду беззаконие, насилие! В городе коричневая чума, она несет всем нам ужас и беду. А мы должны жить и делать вид, что все в полном порядке: ходить на работу, сидеть за пивом, каждое утро вовремя вставать, бриться, улыбаться как ни в чем не бывало…