– Их знание живет с нами и передается от отца к сыну, – схитрил ушлый догон.

– Но ведь вы не можете летать.

– Можем, если захотим. Мы не видим надобности.

– Как? Разве ваши люди не хотят проникнуть в тайны неба?

Я посмотрел на стремительно розовеющее небо, в западной части которого за дюны стремительно опускалось солнце. Мне лично хотелось бы проникнуть в его тайны.

Старик со шрамом не смутился:

– Мы знаем, из чего состоит небо, мы видим его так, как никогда не сможет увидеть белый.

– Но вы не были там! А мы бываем регулярно.

Я обвел взглядом зашумевших жителей Номбори и злорадно добавил:

– Не далее чем две недели назад мы прилетели сюда по небу на самолете – огромной стальной птице.

Я взглянул на Жана-Мари, который при слове «птица» чуть встрепенулся. Судя по всему, сегодня он так и не нашел следов жизнедеятельности таинственного пернатого Балако.

– Нам незачем летать по небу, – заявил мой оппонент. – Мы знаем о нем все. Мы знаем прошлое, настоящее и будущее. – Старикан явно начинал заводиться, что было хорошим знаком.

У меня появилась надежда, что умрет он раньше, чем выиграет этот спор.

– Но есть вещи, которые вы не знаете о будущем, – снисходительно заметил я.

– Мы знаем все.

– Но ведь даже теллемы не знали своего будущего, как же можете знать его вы, догоны?

– Теллемы тоже знали все.

Я ждал этого ответа. И вторично отвесил ему оплеуху, задав свой коронный вопрос:

– Почему же тогда теллемы умерли?

Вождь деревни нахмурился пуще прежнего. Он даже порывался что-то сказать, но тут, похоже, Шрам решил перейти в плоскость личных оскорблений:

– Все умирают, мы тоже умираем, умрете и вы.

Я с трудом удержался от зловредной фразы «только после вас» или чего-нибудь в том же роде. Но теоретический спор никогда нельзя переводить на личности, это свидетельство слабости.

– Это верно, – сказал я.– Но мы, по крайней мере, можем отдалить смерть и победить смертельные болезни теми привозными лекарствами, которыми лечатся сегодня и люди Номбори.

Вчера я заметил, как женщина растирала спину своего мужа какой-то эмульсией из тюбика, и готов был биться об заклад, что это не местное снадобье, а импорт из Бандиагары.

– Есть значительно больше болезней, против которых бессильны ваши лекарства, – слабеющим голосом заявил жрец.

– Мы победим и их, дайте только время. И принесем вам, чтобы не умирали ваши дети.

– Наших детей мы лечим так, как лечили многие века назад.

– Но ваши дети продолжают умирать. Сколько детей родилось у тебя и сколько осталось в живых?

Я хорошо знал о высокой детской смертности в сельском Мали и был уверен, что семью старейшины тоже не миновала эта ужасная доля. Такую информацию он не мог утаить на виду у всей деревни, и мы оба знали это. Если бы негр мог побледнеть, я бы с удовольствием здесь об этом написал. Но цвет его лица остался прежним.

– Шестеро из двадцати одного... – скрипуче произнес он, смотря в землю, и публика участливо закивала.

– Наша наука могла бы сохранить тебе пятнадцать детей. Только попросите, и мы принесем ее вам. И тогда, возможно, вас не постигнет участь теллемов, умерших от недугов, лечения которых они не знали.

– Но теллемы не умерли от болезней, – вскричал старейшина.

Я развел руками, словно в плохом сериале, и отчетливо произнес ему в лицо, как это делают на допросах с пристрастием:

– Отчего же тогда умерли теллемы?

В этот самый момент, когда площадь затаила дыхание, старый вождь вдруг ожил. Он медленно поднялся со своего пенька и, опираясь на длинную жердь, кряхтя, вышел из-под тогуна. Старик со шрамом молчал.

Вождь подошел ко мне и внимательно посмотрел мне в глаза. Некоторое время я был уверен, что старик хочет загипнотизировать меня. Но мне было уже безразлично – спор настолько возбудил меня, что я воспринимал себя защитником всей европейской цивилизации от тьмы Средневековья. В этот момент я, не задумываясь, готов был отправиться на скамью подсудимых вместе с Сократом и Галилеем, а на костер – с Яном Гусом и Джордано Бруно. Поэтому я не отвел взгляда и нахально уставился на вождя. Его лицо было похоже на сморщенный плод баобаба, такое же морщинистое и в то же время с такой же гладкой, матовой кожей.

Внезапно он обернулся и сердито каркнул что-то своим соплеменникам. В мгновение ока все повскакали со своих мест и начали шумно расходиться, а то и разбегаться в разные стороны. Представление было окончено. Меня ожидала призовая игра.

Парень с ружьем схватил за руки Оливье и Жана-Мари и поспешно увел куда-то вниз, в направлении нашей хижины. За ними устремилась Амани, бросив на меня напоследок такой взгляд, будто мое тело уже покрылось трупными пятнами. В полминуты площадь опустела, и окружавшие ее зрители тоже куда-то испарились. Вождь медленно повернулся, залез обратно под навес и пригласил меня сесть напротив.

Навес тогуна сделан из толстых слоев соломы и веток, его поддерживают толстые резные столбы с изображением ритуальных мифологических сцен.

Я с удовольствием заметил, что на одном из этих, очевидно, старинных столбов изображены фигурки низкорослых существ с поднятыми вверх руками, точно такие же, как на моем памятном сувенире из Марракеша, из-за которого все и началось. Высота тогуна специально задумана так, чтобы под ним можно было только сидеть. Если при заседаниях совета старейшин возникает спор и кто-либо из участников захочет в порыве страсти вскочить, он ударяется головой о крышу и вынужден опуститься обратно, умерив таким образом свой пыл.

Уже стемнело, костер практически погас, и в темноте я различал только отблески затухающего огня в глазах вождя, слышал сиплое старческое дыхание. Возможно, именно сейчас ему было бы легче всего воткнуть отравленный шип куда-нибудь мне в ногу, но я знал, что он этого не сделает. Он выглядел слишком умным для того, чтобы совершать убийство человека, с которым его видело столько свидетелей, да и в глазах его не было неприязни. А я вместо положенного по логике страха испытывал чувство абсолютной беззаботности.

Он поднялся и зачерпнул в калебас местного просяного пива из бочки, стоявшей возле навеса. Отпил сам и дал отпить мне. Я постарался не скорчить гримасы отвращения – сейчас для этого был не самый подходящий момент. Так, можно сказать, за кружкой пива мы тихо сидели минут десять. Наконец старик заговорил тихим, вкрадчивым и на удивление молодым голосом. Теперь вопросы задавал он.

– Ты приехал узнать это?

– Да, – без колебаний ответил я.

– Ты знаешь, что за попытку проникнуть в Сокровенное Знание человека ждет смерть?

– Знаю. Но это неправильно.

– Не нам судить, не нам судить... – сказал он в раздумье и после долгой паузы продолжил: – Забудь о птице Балако и скажи своим друзьям, что ночью нельзя выходить со двора на улицу. Это наш обычай, и нарушившего его тоже ждет смерть.

Я удивился, потому что эта фраза явно свидетельствовала о чрезмерной информированности вождя о наших планах, в частности о намерениях Брезе.

– Мои друзья знают об этом. Но почему это так? – спросил я.

– Те, кто нас охраняет, ночью спят. Бодрствуют лишь те, кто хочет нам зла.

Опять молчание.

– Девушка будет твоей женой?

«Какая еще девушка?» – чуть было не вырвалось у меня, но я вовремя удержался и понял, что речь идет об Амани Коро.

– Нет. Почему?..

– Она родилась здесь?

– Она из Парижа, мы коллеги. Она помогает нам с местным языком и обычаями.

– Нет, ты говоришь неправду. Она одна из нас, она живет здесь. И она неотрезанная. Кроме того, она любит тебя.

Я не стал отвечать на этот выпад, хотя сказанное им, как минимум, удивило меня. Либо он что-то знает про Амани, либо он меня провоцирует на откровенность. Про «неотрезанную» я вовсе ничего не понял, а про любовь и подавно. До этого я даже не представлял себе, что ко мне может испытывать какие-либо чувства девушка черной расы, как, впрочем, и я к ней. Тем более Амани, голова у которой забита, как мне казалось, только наскальной живописью. Да нет, Амани, конечно, разумная и симпатичная девушка, но...