– Поднимите его! – приказал судья.

Свиридова подняли и, грубо встряхнув, как мешок с отрубями, поставили на ноги. Бледное лицо его было окровавлено, из угла рта вытекала тонкая струйка крови... Он поднял глаза на пепельно-серую, конвульсивно выпрямившуюся свидетельницу – свою собственную жену! – обвиняющую его в убийстве, и медленно, едва слышно выговорил:

– Что же ты делаешь, Алька...

Губы Смоленцевой дрогнули и, громадным усилием воли справившись с собой, она безжизненным, стылым голосом произнесла:

– Ну что ж... так надо.

Губы дрогнули еще раз, и если бы главный судья и все собравшиеся в зале, да и сам подсудимый, поднесли бы в этот момент ухо к этим губам, то они услышали бы слетевшее неслышно, как паутинка, как колыхание умирающего в жарком мареве ветерка:

– Так надо, Влодек...

– Продолжайте, свидетельница Смоленцева.

– Я должна сказать вам, что мне известно имя убийцы. Я могу рассказать, как он убил Елену Котову. Я в самом деле два дня прожила с Владимиром на даче, но я не подозревала, что совсем недалеко от нас, в ста метрах, он поселил еще одну женщину. Она, кстати, пользовалась полной свободой, потому что в тот момент, когда я ее застала, она стояла с пистолетом в руках и стреляла в портрет Свиридова... это вы уже слышали.

– Одну минуту! – перебил ее обвинитель – прокурор Скляров. – То есть вы утверждаете, что Котова была свободна? Это в самом деле так, в этом ваши показания не меняются?

– Нет.

– Чем же теперь вы объясняете ее свободу?

– Я не объясняю ее ничем – я просто рассказываю все, как было. То, как она выстрелила в меня, я уже рассказывала, и все зафиксировано в протоколах. Но перед тем, как я потеряла сознание, я успела увидеть и запомнить убийцу. Это был Свиридов. Он стоял на пороге с пистолетом, и пистолет еще дымился.

Владимир поднял на Алису бледное лицо и хотел было что-то сказать, но Евстафьев жестом велел ему замолчать.

– Все последующее происходило именно так, как я уже рассказывала: Свиридов оставил меня в доме, а сам повез Лену в больницу.

– Ваша честь! – проговорил Евстафьев, обращаясь к судье. – У меня есть несколько вопросов к свидетельнице. Смоленцева, значит, вы утверждаете, что именно мой подзащитный стрелял в Котову?

– Да.

– В то время как сама Котова стреляла в вас, не так ли? Вы не можете этого отрицать, потому что экспертиза уже показала: все было именно так.

– Да.

– Каков же был временной интервал между двумя выстрелами – котовским и якобы свиридовским?

– Точно такой же, как я и говорила раньше: не более секунды.

– Таким образом, если встать на вашу точку зрения, Свиридов мог стрелять в Котову только по одному мотиву: спасти вам жизнь. Ведь Котова могла выстрелить и второй раз, и на этот раз более удачно, не так ли?

– Да, – тихо проговорила Алиса, но ее тихий голос был заглушен могучим баритоном Склярова:

– Протестую! Адвокат оказывает давление на свидетельницу и...

Свиридов не стал слушать продолжения гневной речи Склярова: он просто рассмеялся – беззвучно и горько.

...Что ж, вот теперь в самом деле все. Главный свидетель обвинил в убийстве его, Владимира, и даже великолепное красноречие Евстафьева не поможет здесь, в вотчине Кашалота, где все судьи если не куплены, то настроены благожелательно к обвинению, благо оно, это обвинение, представляет интересы одного из самых могущественных людей города. Слушать последующее словоблудие не имеет смысла: все равно его вина будет доказана.

Свиридов едва удержал себя от того, чтобы не встать и не сказать громко и отчетливо всем этим людям: да, я виновен... что ж, если даже самый близкий человек подтвердил, что убийца – это он, Владимир Свиридов, то ему ничего не остается, кроме как сказать: да, я виновен.

Но тут он увидел пылающее яростью красное лицо и шею Фокина, который, несмотря на жару, оделся во все черное... Увидел бледное, твердое лицо Евстафьева и его уверенный – даже теперь! – прямой и невозмутимый взгляд... Затем Владимиру попался на глаза Мосек, сидящий недалеко от Афанасия и рассматривающий все происходящее какими-то широко расширенными, словно удивленными, водянистыми глазами – и Свиридов устыдился мгновенного приступа малодушия.

За него борются, а он вздумал выкинуть белый флаг! И это после всего, через что он прошел!

Свиридов выпрямился и холодно, с любопытством, но без всякой злобы пристально посмотрел на Алису, которая продолжала говорить что-то, почти не шевеля едва тронутыми светлой помадой губами...

Адвокат Евстафьев был в недоумении.

Ему было совершенно ясно, что это дело, ведущееся безобразно, с многочисленными правовыми и процессуальными нарушениями, с дырами и замалчиваниями в протоколировании, – что это дело может в его нынешнем течении прийти только к одному, и вполне закономерному, финалу – Свиридов будет осужден.

...Только какие-то неумолимо веские, неопровержимые улики могут изменить ход процесса.

– Ну что? – спросил у него вошедший в кухню Мосек (Евстафьев поселился у брата, в его большой, пустой и безалаберной холостяцкой квартире). – Думаешь?

– Думаю. И думаю, что дело скверно. Вот чертова баба, мать ее!

Мосек покачал головой:

– Да, я не ожидал от нее такого. И причем... причем как убедительно она говорила! Как выпутывалась из самых твоих ловких... уловок. Если бы она с таким убеждением свидетельствовала в его пользу, то... наверно, эти тупоумные судьи и присяжные ей бы поверили. А тут... тут я едва сам не поверил в то, что именно Свиридов убил Котову. В состоянии аффекта, при смягчающих обстоятельствах, но убил!

– Они не учтут смягчающих обстоятельств, – сказал Евстафьев тоном, которым строгий отец говорит бестолковому сыну, что решенная тем задачка не сходится с ответом.

– Да какие там смягчающие обстоятельства, если они закрыли глаза даже на то, что сама Лена сказала... Ведь она сказала, что не Свиридов стрелял в нее! Сказали, что, дескать, она не отдавала себе отчета... неадекватное состояние...

– Если бы это дело слушалось в Москве, я бы задействовал все свои резервы и связи и смог бы вытянуть его даже в случае, если бы... если бы...

– Что – если бы?

– Даже если бы он в самом деле был виновен.

Мосек вздрогнул и, заморгав, проговорил, заглядывая в лицо брату:

– А ты что... уже сам начал сомневаться, что он...

– Да нет. Конечно, нет, – устало прервал его Евстафьев, – но просто меня раздражают эти тупые судебные рожи, у которых все давно запрограммировано, которые лишь делают вид, что пытаются уяснить себе ход процесса, но на деле мечтают только об одном: скорее бы сказать «виновен» и откинуться бы в холодок ничегонеделания.

В этот момент раздался звонок в дверь.

На лице Моська промелькнуло что-то напоминающее недоумение, потом оно перешло в легкое беспокойство, ну а затем он принужденно рассмеялся: вероятно, вспомнил анекдот про казаха Джумабая, рассказанный ему Фокиным примерно в такой же ситуации.

– Кто это может быть? – сухо спросил Павел.

– Понятия не имею... – Маркин взглянул на часы. – Половина десятого... Нет, я никого в этот час не жду.

– Все равно – иди открывай.

Слава боязливо поежился и сказал:

– Дай-ка твой «ствол» на всякий пожарный.

Адвокат извлек из пиджака газовый «ПМ» и, протянув брату, заметил:

– Я предпочел бы, чтобы открыл Свиридов, как в тот раз, про который ты мне рассказывал... когда с неофициальным утренним визитом пожаловала гражданка Котова А Эн.

– Н-да... предпочел бы, – пробурчал Мосек и пошел открывать дверь.

Впрочем, его тревоги оказались безосновательными: на пороге стоял не злобный лысый гоблин с арсеналом огнестрельного оружия и не гражданин милиционер с ордером на обыск в квартире и на арест ее хозяина.

А всего лишь средних лет растрепанная женщина, с какой-то авоськой в неухоженной красной руке, в бесформенном и безвкусном платье в цветочек. Из-под платья виднелись полные ноги в варикозных венах.