Водка разогрела, расхрабрила, и Нюрка стала допытываться:

— Кем же ты теперь, Денис, если не железнодорожником?

— Кем надо.

— Кочегарил бы, отмахивал версты на Дальний Восток, а он, на́ тебе, в солдата преобразился! Ну, умник.

— То моя забота. — Но выпитая водка подразвязала ему язык: — Жена моя, женулечка, ты не думай, муж у тебя не промах. Больше такого с тобой не будет, расправишься, как пышный цветик, все добуду, одену, обую и накормлю.

— Да уж ладно, я не помираю, сам-то живой-здоровый вернись, главная это моя печаль после разлуки с сестрицей и Толяшей.

Денис подпер рукой большую голову, блеснул в улыбке золотом и запел, зачастил:

— Эх, было времечко веселое, поесть, выпить, поплясать, — заохала Нюрка, не сводя глаз с Дениса. — Как там мой Федя?

— Денис, не к месту такие попевки, — унимала мужа Маша.

— Женулечка, Машулечка, мы другую, — успокаивающе выставил вперед ладони Денис и вдруг рявкнул:

— Диня, тише, ты ж и так хриплый, вовсе голос сорвешь.

— Ага, ша! — мотнул он головой, соглашаясь. — Настась Пална, Нюра, Алечка, у меня семья: жена Маша, своячница Глаша, племяшок Толяша. Так? А людям надо кучниться в такой момент. Так? А Америка, Настась Палн, чего делает в настоящий момент? Выключает радио, когда говорят о русских, им надоело! И жрет масло с апельсинами, а мы терпим всякие недостатки. У меня жена исхудалая, могу я так переносить?

— Да, — согласилась мама, не без труда уловив смысл сказанного Денисом. — Америке бы поторопиться с обещанной помощью, но выжидает: кто сильнее покажется, тому и деньги, ей прибыль — главное.

— Так. Вы меня понимаете, Насс Палл… Спасибо. Бла-адарю. А Гитлера расколошматим, слово Дениса Совы! — и ударил себя в грудь рукой с зажатым стаканом, водка плеснула ему в красное лицо, он утерся свободной рукой: — Это… освежает…

Мама поднялась, поблагодарила хозяев и увела Алю с Нюркой. В кухне сказала:

— Запьянел, а ему бы выспаться.

Нюрка неохотно пошла к себе.

В комнате на маминой белой постели Денис в суматохе оставил автомат. Лежит черной нелепой корягой. Аля взяла в руки, тяжелый. Мама строго велела:

— Отнеси немедленно, хватится, голову потеряет, за оружие в военное время очень строго: трибунал.

Постучав к Маше, Аля не услыхала ответа. Приоткрыла дверь, а там довоенная картина: Денис уронил голову на распластанные по столу руки, Маша похрапывает, привалившись к горе подушек на высокой кровати. Показалось: как после праздника у близняшек… если бы не этот автомат в ее, Алиных, руках.

Отъезд на трудфронт задержался, отправились провожать явившуюся Натку.

Санитарный состав оказался таким солидным, вагоны новые, с красными крестами на зеленых боках, в окна видны подвесные койки, весь персонал в белых халатах, и Натка тоже. Ей к лицу белое, такая славная, розовощекая, глаза ласковые.

— Повлюбляются в тебя и врачи и раненые, — предрекла Аля.

Стоявший рядом очкарик в белом халате внимательно посмотрел на Натку и стал торопливо поправлять сползающие очки, покраснел, но не отвернулся и не ушел. Аля шепнула:

— Вот твоя первая жертва…

Расцеловалась Натка со всеми. Славик вспыхнул от ее поцелуя, а маленькая Люська, которую привезла на вокзал Мачаня, обняла Натку, залепетала:

— Я тебя буду ждать, плявда, плявда.

— Жди, приеду, мы ж туда-сюда кататься будем, — спустила Натка девчушку на перрон. — Все ждите!

— И меня ждите, — попросил очкарик.

Дружно крикнули:

— Бу-дем жда-ать!

Натка ловко вскочила на подножку вагона, за нею очкарик, машут руками, улыбаются. Ушел санитарный поезд, Зина рыдала:

— Сколько можно провожать?! Когда же встречать-то начнем, милые мои?

Взяв за руку Люську, Мачаня строго сказала:

— Надо быть сдержаннее. Пойдем, доченька.

Остальным было с ними не по пути. Подхватив ватное одеяло и большую сумку, Зина сказала:

— Ей что, у нее сердце самолюбное, хоть все провались.

В центре пересели на другой трамвай, в метро было не с руки, и покатили на свой трудфронт. Почти и не опаздывали, если там начало работ с девяти… А Зина все шмыгала коротким носиком, не могла успокоиться:

— Это ж надо, и Наточка сегодня, и Денис средь ночи убег с Машей, да она не провожать, а, как Настась Пална с Нюрой, на работу, и мы покатили обороняться. Все, разом. В доме, считай, пусто, Пашутка да Люська сторожевать Мачаню остались.

— Хватит, Зин, тоску нагонять, — тихо попросил Славик, и пошел к старику вагоновожатому.

Аля тоже подошла к ним. Славик упрашивал:

— Дайте порулить, а?

— Это ж не велосипед, вагон центровать надо… Сам еле владею, с пенсии сняли на подмогу, а все из-за Гитлера, чтоб его вывернуло наизнанку.

— Наизнанку? Это интересно бы посмотреть, — подлаживался к деду Славик, но все напрасно.

Зина сидела понуро, обняв одеяло и сумку, Аля знала, что нянька-тетка ехала теперь с виноватым сердцем. Дала телеграмму родителям Славика, чтоб разрешили ему работать на трудфронте, а ответа не дождалась, вот и покатила со своим любимцем. Хотела одна отправиться, а как его оставить? Он может и на фронт убежать, с него станется, шустрый. Толку от него на фронте ноль, а убьют?

Благополучно «доцентровав» свой трамвай до конечной остановки, старик вагоновожатый сказал своим пассажирам:

— Вы окопы рыть? Идите на КПП.

— А это что? — спросила Зина.

— Контрольно-пропускной пункт. Без него никак, положение осадное. Там вас на попутку посадят.

— Спасибо.

Шофер попутки притормозил у самого места назначения, возле двухэтажного здания темного кирпича, стоящего одиноко на необозримом поле, и крикнул тонконогому носатому мужчине:

— Яша, принимай пополнение!

Яша поерошил свою стоячую шевелюру длинными пальцами и, оглядев их пожитки, быстро перебирая тонкими ногами в хромовых сапогах, пошел за дом, поманив их за собой. Вышли в чисто поле! Шли, шли… Увидели маленький, в два окошечка, домик. Возле него рыла землю всего одна женщина в ватнике, старых бурках и военной ушанке. Яша подлетел к ней:

— Паночка, как обещал, привел тебе хороших ребят, командуй! Вот им на неделю талоны в столовую. — И, отдав ей талоны, повернулся к «хорошим ребятам»: — После ужина подойдете ко мне, определю на жительство, это самый трудный вопрос. Успеха вам! — и застриг тонкими ногами обратно, к едва видному кирпичному дому.

— Разбирай лопаты! — крикнула Пана так, будто их было не трое, а сотня.

Лопаты лежали тут же, вместе с колышками, скрепленными бечевками. Разглядели они и прорытый контур прямоугольника, длинного и широкого.

— Эта траншея — наша сегодняшняя норма, при глубине в человеческий рост не меньше моего, а то нароете солдатам по колено.

Рыть так рыть. И, взяв лопаты, они стали ковырять плотную землю.

— Так не пойдет, — сердито нахмурила светлые брови Пана. — Ты, былинка, — кивнула она на Алю, — становись с подругой в тот конец, а кавалер со мной — и навстречу па-ашли-и!

Сбросив жакетку, Аля тыкала тяжелую лопату в крепко сплетенные корешки жухлых трав и никак не могла одолеть их, добраться, как остальные, до земли. Лопата вязла, а не резала корни. Стало жарко от усилий и стыда, приспособились же Зина со Славиком, сняли этот верхний слой, уже землю помаленьку выбирают.

Совсем иссякнув, она опустилась на жакетку, Славик плюхнулся рядом:

— Зин, дай пожевать, и пить охота.

Зина достала из сумки узелок с хлебом и вяленую рыбину, Аля добавила к этому свои «запасы», все разделили на четыре части и, пригласив Пану, стали есть, поочередно запивая чаем из бутылки Зины.