С наступлением войны про пасьянс и не вспоминала, некогда, хотя плохого в жизни хоть захлебнись.

— Не по-нашему расклад делает… — шептались бабы.

— На городскую особицу, не по понятию нам…

А мама изредка бросала пару слов:

— Казенный дом… больная постель… черное известие. — Покидав еще карты туда-сюда, мама их отодвинула: — Если карты верные, в госпитале ваш Митя, на худой конец в плену.

Женщина, все еще лежащая на лавке, вслушивалась не столько в слова, сколько в голос мамы, тихий, но убежденный тон. Она села, сказала расслабленно:

— Так это… раз такое дело… поминки нельзя. Хоть и мало веры, а греха на душу не возьму. Тогда что ж? Самодельного спирту «три свеколки» за возврат Мити и всех наших мужиков! А?

— За победу!

Выпили помалу, бутылка-то невелика, да бабы и не старались.

— Не набалованы вином, не приучены, — отнекивались они от напиравшей Нюрки.

— А мы гуляли до войны! — И Нюрка вслед за своим стаканом допила мамин.

— Москва-то цела?

— А как же? Мы ж из нее и обратно, — повеселела Нюрка, уминая сало и лепешки.

— А сибиряки прикатили?

— Хватились! Похаживают по Москве в тулупчиках, крепкие мужики.

— А вы-то чем кормитесь-отапливаетесь?

— Известно… мороженой картошечкой, а топка, — Нюрка постучала себя по груди, — сердце, пламенный мотор!

— Правда ли, округ Москвы все во рвах и рельсами стояком утыкано?

— Правда, — вздохнула Аля.

— Ты гляди, живет Москва!

Кто-то затянул грустно:

— Проклятущая война! Весна явится, кто пахать-сеять будет?

— Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик! — вскочила, приплясывая, крепкая женщина в сережках. — Выдюжим!

— Ежели нет? Чего фронту пошлем, чего сами есть будем?

— Деревня завсегда — кормилица, семь шкур сдерут, а у нас — восьмая!..

Аля подошла к задремавшей прямо у стола Нюрке, отвернула рукав, глянула на часы: ночь! Десять часов, давно пора собираться.

— Тетечка, деушка, вы бы остались, — упрашивала Лиданька.

— И то, ночью не путь, света дождитесь, — поддержала ее хозяйка дома.

— Нам же утром на работу, это ж не колхоз, город, а время военное, — досадовала Нюрка, что проспала.

До околицы, на самый гребень холма, шли с провожатыми. Тут распрощались.

— Приезжайте еще.

— Вспомните, коли что…

— Спасибо, спасибо, — благодарила Аля.

Мама шла налегке, и так задышка мучила. А Нюрка приказала Але:

— Впрягайся пристяжной, возок не легонький.

Тучи рассосались, выглянула луна, круглая, плоская, сделав снег алюминиевым, неживым. Сугробы, равнинки, а они идут себе по утренним следам, за день снег не выпал, целехоньки две врезки полозков Алиных саночек и смешанные следы ног. Мама вдруг спросила:

— Нюра, зачем ты это сделала?

— Припозднилась с разглядом, Пална. Бабы от души всего надавали, даже салазки не пожалели, — довольным голосом отозвалась Нюрка.

— Ты бы им хоть Алины саночки оставила.

Аля оглянулась. Тащили они низкие розвальнишки, удобные на ходу, вместительные. Поверх клади привязаны вверх полозьями ее саночки… Нюрка веселилась:

— Сама ты, Пална, расстаралась, насулила добра, они и растаяли.

Подошли к полустанку, Нюрка глянула на часы:

— Ух, елки зеленые, опоздали! Ждать нечего, топаем по шпалам, может, какой заблудший поездок нагонит, подберет.

— В ту ли сторону идем? — засомневалась мама.

— Я как вышла, сразу приметила, поезд пошел вон к тому лесу, — махнула Нюрка свободной рукой на черно-зубчатую стену позади них. — Прикатили из чиста поля.

— Тебе в разведчицы надо, наблюдательная, — похвалила мама.

Салазки едва помещаются между рельсами и по шпалам: дряг-дряг-дряг. Идти трудно, ноги то спотыкаются о дерево, то скользят между шпал по снегу, никак не приладиться… А тут месяц туча заслонила, сыпля колючим снегом, поземка завихрилась, швыряет снег в лицо. Шли, шли. Мама салазки сзади подталкивала, да вдруг споткнулась, упала прямо на салазки, руками вцепилась в полозья Алиных саночек:

— Все, дух вон.

— Вертаться? — жалостливо шмыгнула носом Нюрка.

— Вперед, только вперед, нам же на работу. Пошли, — и мама села на снег.

Посмотрев вокруг, Нюрка обождала, когда туча чуть сдвинулась и проглянул край луны, и стала перекладывать свертки на двое санок. Аля похолодела: уйдет от них Нюрка? А Нюрка, ругаясь себе под нос, уже втаскивала маму на деревенские салазки. Поняв, Аля стала помогать.

— Споила бабе капли, теперь мыкайся, — ругалась Нюрка.

— Ими я ее… может… спасла.

— Ты ее, а мне тебя? Или в снег закапывать, если помрешь? Отвечать за тебя? И Алька вон полумертвая от страха. — Нюрка наклонилась к маме: — Сидишь, Пална? Аля, трогай за нами да санки смотри не выверни, зачем тогда и поперли сюда…

Туча опять наплыла на луну, шли на ощупь. Мама постанывала.

Подражая Нюрке, Аля шла, согнувшись против ветра, отдувая снежинки, боясь споткнуться, крепко держа натянутую веревочку салазок.

— Ой-ей! — вскрикнула Нюрка. — Да что ж это такое? — и тут же радостно завопила: — Шлагбаум! Я будку пошла искать, слушайте, коли заблужусь, кричать вам стану.

Аля наклонилась к маме, та сказала, ощутив ее дыхание на своем лице:

— Ничего, маленькая, обойдется.

Ночную вьюгу прорезал голос Нюрки:

— Будка-а! — и глухие удары по дереву: — Отоприте! Помираем!

— Шалые какие-то, — ответил молодой женский голос. — Носит вас по ночам, дня мало?

У Али брызнули слезы радости, только втащив с Нюркой маму в жарко натопленную будку, она полностью осознала случившееся: ночь, начавшаяся пурга, и они с больной мамой неизвестно где. Если бы не Нюрка… и тепло благодарности хлынуло от сердца в глаза.

Нырнув за дверь, Нюрка вернулась с узелком, потребовав:

— Начальница, подай ножик!

Женщина пододвинула к Нюрке обоюдоострый нож, похожий на финку, разметала клетчатую шаль, сняла шубу и оказалась красавицей, молодой, крепкой. Нюрка нарезала сала, хозяйка достала хлеба краюху, такого же темного и душистого, как в деревне. Мама лежала на лавке. Нюрка завалилась на хозяйкину кровать, Але досталась вытопленная печка. Будочница кинула на нее дерюжку:

— Ложись, девушка, прогрейся. Я вам попутную военную машину приговорю, авось довезут, все они теперь только на Москву путь держат. — И, оглядев Алю от красной беретки до лыжных штанов, вздохнула: — Пропадает наша с тобой молодая красота в этих обносках.

— Теперь все так, — несмело возразила Аля.

— А я не хочу! — И рванула с головы серый платок, на плечи хлынуло темное золото, от этого резкого движения замигала лампа с надтреснутым стеклом, высветляя чеканно-прекрасное лицо.

— Ну и чудо в снегах! — восхитилась Нюрка, бесцеремонно подняв со стола лампу к лицу будочницы.

— Насушу хлеба, пшенца прихвачу и в Ленинград с санпоездом, я сильная, возьмут.

— И чего ж ты там потеряла? — прищурилась Нюрка. — Там мужики еле ноги волочат, им не до девок.

— А вы зачем в деревню катали? И я наменяю барахла, золотишка, вернусь и заживу.

— Мы же не у голодных… — с трудом проговорила мама.

— За жизнь все отдадут, а я им спасительницей буду.

— Это же… мародерство, — не выдержала Аля.

— Полегче, а то окажетесь со своей болящей на снегу!

— Ладно вам, девки, — примиряюще сказала Нюрка. — Такое от хорошей жизни не надумаешь, верно, начальница?

Та промолчала. Аля вертелась на своем горяченном ложе, но терпела, набиралась тепла, какова еще будет дорога впереди?

— Мне бы инвалидика с войны, — сказала вдруг будочница. — Зажили бы как положено, без всяких поездок… жалела бы его. — И тяжко, безнадежно вздохнула, но тут же насторожилась: — Машина!

Мигом оделась и выскочила из будки. Вместе с нею вошел низкорослый, с красным, насеченным ветром лицом военный.