Зина звала:

— Поживи у меня, тепло и еда есть. Мы ж с тобой одной бедой накрыты.

— Нет, не могу, я должна дома…

— И то, там все мамино.

Но не только это было причиной. Отпугивало, что Зина втянет в свою жизнь, полную суеверий и церковной медленной суеты, вгоняющей в безысходную тоску.

Ее спасение — учеба. Этого мама и хотела.

Горька листал учебник судебной психиатрии:

— Интересно все же… Слушай, подруга, возьми меня с собой на эту психиатрию, а?

Аля прикинула возможности: учатся с нею почти одни инвалиды войны. Каждый день кто-то не является на занятия: то перевязка, то заболел или рана открылась. Горька военный, ранен; это сразу видно. Занятия идут в Институте судебной психиатрии имени Сербского, туда их пускают по счету, верят старосте, а уж Осипа они знают хорошо. Значит, поговорить с Осипом.

— Попробую.

Ну, Осип такой человек:

— Пусть приходит, может, на юриста учиться станет.

Вечером Аля заглянула к Горьке. Он в комнате Мачани рассматривал журнал… мод!

— Анализируешь психологию модниц?

— Да, я аналитик и псих. Чем порадуешь?

— Завтра подъедешь к Институту Сербского, — она рассказала, как ему добраться. — К одиннадцати, без опоздания.

Сидит себе в тепле, у Мачани включен электрокамин, разрешение на который она выхлопотала для Люськи… И ничто Горьку не волнует, про ребят не спросил ни разу.

— Горь, а ты знаешь про Пашку и Славика?

— Все я знаю. И не береди душу. Неохота, понимаешь, лезть за ними в небытие, уже хватанул по горло.

— А где твоя мамочка?

— Ушла, чтобы создать условия.

— Какие условия?

— Нам с тобой. У нее гениальный план: ты хорошая девочка и с комнатой, следовательно, годишься мне в жены. Ну, как?

— До завтра.

— Почему ты не радуешься? Сделали предложение, а она… Мачанечка уверяла, что будешь счастлива.

— Делать тебе нечего.

В эту ночь Аля уснула поздно. На Горьку пеняла, а сама? Никому ни строчки. Не хотела сообщать о смерти мамы. Да. Но об этом можно и умолчать. Нет, никого она не забыла, но человек, видно, так устроен, что поглощается самым главным. Что у нее теперь главное? Горе. А у кого его сейчас нет? Вон Люська, кроха, а сколько пережила: родную мать потеряла под бомбежкой, нашлась другая, да поиграла в маму и обратно отдала в детдом, словно на прокат брала.

Или Зина. Одна-одинешенька терзается своей несуществующей виной. А попробуй ей скажи — взорвется. Может, ей эти муки нужны, больше в жизни ничего же нет.

А сама Аля разве одинока? Натка, Игорь — друзья, да и в юршколе понимают ее, и соседи. Не надо обижаться на жизнь, Зине куда тяжелее. Тяжелее — легче… Есть ли мера в горе, в страданиях?

Когда их группа подошла к калитке Института Сербского, возле нее уже стоял высокий солдат, опираясь на палку. Он отсалютовал ею, как саблей, Лиза заблестела глазами:

— Это твой друг?

— Детства, — уточнила Аля.

— Шикарный парень, познакомь.

Придержав Горьку за рукав, Аля представила его:

— Лиза, это Егор, герой войны, прошу любить и…

— Мне этого достаточно, — заулыбался Горька, и Аля увидела, до чего же он похож на Мачаню: чуть темные глаза под загнутыми ресницами, прямой нос, румяные тонкие губы, только у Мачани все миниатюрное, более мягкое. Что к нему притягивает девчонок? Красивый? Пожалуй. Но нет в нем главного, что мама называла стержнем, всегда его тянет куда-то не то чтобы на плохое, а на пустое. Лиза села с ним за один стол.

В небольшую аудиторию вошел преподаватель судебной психиатрии, поздоровался. Горька сзади сказал Лизе, но так, чтобы Аля слышала:

— Какие у него глаза… вроде и не с психами работает.

Глаза у преподавателя были обычные, серые, но удивительно спокойные, что создавало контраст с худым, нервным лицом. Что это, дар природы — твердый взгляд — или усилие воли? Он заговорил, как всегда, несколько торжественно:

— Уважаемые будущие юристы! Мы невольно подчиняемся суровым условиям войны и будем изучать наш предмет в соответствии с имеющимся в институте материалом, проще говоря — больными… или симулирующими болезнь преступниками. Прошу за мной. — И он вышел.

В коридоре к группе пристроился широкогрудый дядька в синем халате с завязками на спине и газетной треуголочкой на крупной голове.

— Входить в контакт с больными запрещается, — громким шепотом сказал он.

В распахнутые двери видны были палаты с узкими койками, сидящие и лежащие люди в серых толстых халатах, какие-то странные, безликие.

Больные в палатах избегали взглядов людей, многие как бы ушли в себя. Как врачи устанавливают с ними взаимопонимание? Ведь такой и выслушает, и согласится, а сделает по-своему. Они, видимо, понимают и принимают только то, что подсказывает им их больной мозг. У Али сложилось убеждение после занятий судебной психиатрией, что все беды этих несчастных от болезни мозга. Сморщился или усох крошечный участок мозга, может, всего несколько клеток, искажая восприятие мира, причиняя физические и моральные мучения. Если бы было лекарство, способное устранить дефект, вернуть клетки к здоровому состоянию, скольким бы людям облегчилась жизнь, и не только больным, но и их близким, и тем, с кем они соприкасаются, а уж врачам — праздник. Конечно, если это больные, а не симулянты-преступники. Это и устанавливает судебно-психиатрическая экспертиза здесь, в институте.

Преподаватель прикрыл одну из дверей, подождал, когда все подошли вплотную, и сказал:

— Сейчас я продемонстрирую редчайший случай, в житейском понимании. Эта женщина, без малейшего сомнения, преступница. Мы с вами поставим диагноз, а вы, как юристы, попытаетесь определить ее юридическую ответственность. — И он открыл дверь.

В палате была всего одна женщина. Увидев врача в белом халате, она встала. Пышные волосы, закрученные на затылке узлом. Молодое, даже юное лицо, чистое, бледноватое, и блуждающие, затуманенные глаза.

В это время дядька в газетной шапочке подошел к мужчине в палате напротив и поднял его руку. Тот не противился, так и сидел с поднятой рукой.

— Поза египтянина, — проговорил, не удержавшись, Горька.

Врач спросил женщину неожиданно тепло:

— Как себя чувствуешь, Даша?

Она ответила сразу, но голос дрожал:

— Все бы хорошо, да ребеночка жалко.

— Ты все вспомнила?

— Свекровь меня маяла, а плохо было ее внучку. Печь не топила, купать не давала. Кашу ему сварю, она выбросит.

Даша опустила голову, замолчала. Врач взял ее за руку:

— Вспомни все, постарайся, это нужно для лечения.

— Что ж, — судорожно вздохнула она, вертя в пальцах борт халата. — Пеленки постираю, повешу, она их в поганое ведро. На себе стала сушить, мокрые оборачивала под платьем, грудь простудила.

— И все?

— Ну, задумала я… умереть вместе с сыночком. Не получилось.

— Потеряли сознание?

— Не знаю. Ребеночка жаль.

— Муж вернется с фронта, появится новый сын.

— Не хочу домой, там свекруха. Я обратно бы, к себе, в детдом.

— Как ребенка твоего звали?

— Сынок, сыночек.

Он погладил ее пышные волосы:

— Подлечишься, тогда домой, свекрови там нет уже.

Она прислушалась к его голосу, поверила, очень правдиво говорил врач, даже Аля было поверила.

— Домой… а ребеночка можно с собой взять? — и впервые подняла на врача глаза.

— Все уладим, ты вспоминай, хорошо?

Она кивнула. Врач снял руку с ее головы и пошел в коридор, крепко сжав рот.

В дверях напротив больной мужчина так и сидел с поднятой рукой. Горька хохотнул:

— Египетская мумия!

— Это тяжело больной человек, — строго сказал врач. — Катотонический ступор, ярко выраженная восковая гибкость, прошу запомнить.

Дядька в синем халате опустил руку больного.

— Тут пооколачиваешься, сам психом станешь, — буркнул Горька, и Аля пожалела, что привела его сюда, слишком развязен, не к месту.