Вере задали несколько общих вопросов, и Исмаилова кивнула, отпуская ее. Тут приподнялся со своего места лысоватый толстячок и, взмахнув розовой ладошкой, остановил Веру.

— Прошу прощения, Софья Сулеймановна, — слегка поклонился он в сторону начальника следственного отдела. — Хочу задать несколько вопросов… товарищу… мм… Ивановой.

— Задавайте, — дернула плечом Исмаилова, давая понять, что вопросы эти считает излишними.

А толстячок так и вцепился в Веру. Вопросы посыпались градом, и все из гражданского права. Этого ему показалось мало, и он заставил слегка пройтись по земельному и финансовому праву. Никто его не останавливал.

— Достаточно, — сказал он с довольным видом и повернулся к Нестерову, но его опередила Исмаилова:

— Ничего не выйдет, мне самой нужны грамотные люди, — и уже более спокойно добавила: — Так-то, Борис Семеныч, на чужой каравай рот не разевай.

— К счастью, этот вопрос решаете не вы, — покраснев, выпалил толстяк.

Нестеров шевельнулся и, подняв припухшие веки, остро глянул на Веру:

— Считаю главным мнение субъекта спора, — усмехнулся он. — Хотите работать в гражданско-судебном отделе, товарищ Иванова?

— Нет, не хочу.

Исмаилова торжествующе подняла густые брови.

— Вопрос исчерпан. — Нестеров протянул Вере руку. — Спасибо за крепкие знания, желаю успехов.

За дверью Веру сразу окружили «курсанты», но было не до них, скорее на вокзал. Мария пошла провожать.

— Пойду последняя, сердечко скачет, — призналась она.

— А как же ты, трусишка, бандита вела через лес?

— Конфуз один с этим бандитом, — засмеялась Мария. — Только ославила себя на всю область.

— Прославила, — поправила Вера. — Расскажи.

— Завязала я ему руки его же брючным ремнем, а ноги веревкой спутала, как лошади на выпасе, так и вела. Прокурор сам допросил этого типа при мне. Ох, и хитрюга мой прокурор! Почему, спрашивает, ты не убежал от нашей Машеньки? Так и сказал: от Машеньки. А мой бандит отвечает, пожалел ее, да и расчету не было. Я всю ночь проревела. Что же, думаю, я за следователь, бандиты жалеют. Потом поняла. Насчет жалости он для красного словца, а вот не расчет, это верно. С тех пор лихачество бросила.

— Ну, храбрый зайчишка, беги. — Вера обняла и поцеловала Марию в румяную щеку.

— Пиши, ладно?

— Не обещаю.

— Смотрите, какая занятая! Разорю доплатными письмами, так и знай!

Вера помахала рукой и вошла в вагон. Только устроилась, как ее окликнули:

— Верочка, здравствуйте.

Удивительно знакомый голос, звонкий, радостный.

— Не узнаете?

— Жуков?

— Он самый. Смотрите, что у меня есть. — И он развернул пакет, в нем лежали лиловые, точно в инее, крупные сливы.

— Прошу.

Вера взяла одну сливу и приложила губы к шелковистой кожице, не спуская глаз с Жукова. Длинный, худой, носатый. Но было в его лице что-то хорошее, доверчивое, простое. Он снял фуражку и пятерней поправил волнистые светлые волосы. Беззаботно забросив на верхнюю полку туго набитый рюкзак, он сел поудобнее и стал рассказывать о своих делах.

— Ездил за медикаментами для ветлечебницы, завернул в облвоенкомат. Добился комиссии, думал, все, дело в шляпе. Как бы не так! Кость кривая, рана не зажила, сердце дрыгает. Калека. Я бушевать. Меня выставили.

Он говорил с нею, будто знал много лет. Было так хорошо слушать его, есть сливы, смотреть на бегущие за окном поля и ни о чем не думать.

Через час она уже знала, что Жуков из дальней деревни Песчанского района, там его мать, а брат и сестры разлетелись из дому, институт он окончил в сорок втором, провоевал всего год, с Глушковым не ладит, старик всегда навеселе.

— Ты-ы ж обеща-а-ала любить меня вечно-о! — пропел он тенорком, вышло так похоже на подвыпившего Глушкова, что Вера рассмеялась. Глушков жил с нею по соседству и, часто бывая навеселе, заставлял слушать себя, вино делало его чересчур общительным.

Стало темнеть, вагон затих. Всхрапывали сморенные дневными заботами люди. Задремал и Жуков, голова его клонилась к Вере и скоро удобно прижалась к ее плечу. Он мирно спал, чужой, на редкость откровенный человек, а Вера размышляла: правильную ли дорогу она выбрала? Ведь не поздно уйти. Будет работать нотариусом. Заверять доверенности и копии свидетельств о смерти. Тоже нужное дело… Нет и нет! Надо быть там, где тяжело, где она сможет больше сделать. Опасно? Да. Но она знала это с самого начала и иначе не может.

Взошло солнце, вагон ожил, загомонил. Проснулся Жуков, глянул в окно и ахнул:

— Вот это да! Луга-то — розовые, скорее смотрите, Верочка!

Он, как ребенок, хотел немедленно включить всех в свои переживания. Ей опять стало легко и спокойно. Жуков достал из рюкзака хлеб и сало.

— Давайте заправляться, — протянул он ей бутерброд и покачал головой: — Не спали?

Поев, предложил:

— Пошли в тамбур, ветерка глотнем.

До самого Песчанска они простояли у открытых дверей вагона. Поезд несся мимо полей, ветер доносил пряные запахи трав.

Но вот показался лес.

— Какой странный, верхушки деревьев точно подстригли, — удивилась Вера.

— Конечно, подстригли, снарядами, бои-то были жаркими, палили с двух сторон. Мать говорила, осенью леса стояли черные, а теперь вот ожили. Ох, и силища в природе!

Вот и песчанский залатанный вокзальчик. Сойдя со ступенек вагона, Вера попала в раскрытые объятия Лучинникова, от него к Шуре. Смирнова осторожно приложила к ее лицу бледную щеку.

— Почему такая встреча? — растроганно спрашивала Вера.

— Еще бы, окончила академию с отличием, — посмеивается Лучинников.

— Вчера звонила Исмаилова, уточняла отчет, и сказала, что тебя хотели сманить в область, — рассказывала Шура.

— Вот и встречаем патриотку Песчанска, — подхватила Смирнова.

Вера закусила губу и поторопилась заговорить о делах.

— Алексей Ильич, как торговское дело?

— Это все потом, а сейчас отдыхайте. Вечером прошу к нам, Зинуша пирог с малиной соорудила.

— Ого, заманчиво, спасибо, приду.

Оставив чемоданчик в своей неуютной комнате, Вера пошла на речку и только тут вспомнила о Жукове.

Он ушел не попрощавшись, видно, не хотел мешать встречающим ее друзьям. А жаль.

Вера долго сидела на мостках у старой мельницы. Прозрачная вода неширокой Песчанки, мягкий луч, лес на том берегу: все казалось таким близким, нужным. А что ж, она и впрямь патриотка Песчанска!

На следующий же после приезда день Веру вызвали в райком партии. Она не сомневалась, что разговор будет о Сажевском. Шарапов вернул ей все дела, в том числе и торговское, даже не заглянув в них. Странным казалось, что райком ожидал ее приезда, вместо того чтобы выяснить все с прокурором или его помощником.

В райком она шла спокойно. Первый секретарь слыл человеком мягким, толковым. Ее сразу провели к Хлебникову.

Секретарь разговаривал по телефону, и Вера смогла осмотреться. Ей понравился строгий кабинет. Ничего лишнего. Большой стол, книжный шкаф, парусиновые шторки, портреты вождей в простых рамках.

Невольно сравнила с кабинетом прокурора. Климов натащил трофейных кресел, хрупких стульчиков, этажерок.

Хлебников положил трубку и протянул Вере загорелую руку:

— Здравствуйте, товарищ следователь, — пристально посмотрел ей в лицо и резко бросил: — Из молодых, а ранняя!

От неожиданности Вера вздрогнула. Наступила напряженная тишина. Хлебников нервно прошелся по кабинету, поправляя выгоревшую гимнастерку, потом остановился перед Верой. Они оказались одного роста, и его круглые глаза и сердито шевелящиеся седоватые брови были совсем рядом.

— Мало у меня неприятностей, так возись еще с вами! Почему для вас Климов не авторитет? Своевольничать легко, а обдумать свои поступки трудно?

Вера явно ничего не понимала, и Хлебников сбавил тон.

— Ну скажите, кто дал вам право расправляться со старым большевиком? Ведь Сажевский и такие как он жизнь отдавали за революцию! А вы с налету!..