Феня пригорюнилась:

— Разве она за себя просила? За коровушку свою. Детей полно, а кормилица — коровушка. И пашем, и сено возим на коровах. Татьяне, людям тяжко, а мне, Веруня, тяжельше всех. Кругом беда да горе, а ты думай, как выйти из него, командуй, требуй… И лаской и таской приходится. А тут свой дом, Степа под пулями, а я ж баба, сердце-то жалостливое, не по работе.

Феня зажгла маленькую керосиновую лампочку и стала готовить постель.

— Я с тобой лягу, можно? — попросила Вера.

— Ложись. — Феня сбросила платье и, сидя на краю постели, переплетала коричневую свою косу. Вера залюбовалась смуглыми ее плечами, округлой шеей. Феня вся налитая, крепкая, сильная. Вдруг лицо ее дрогнуло, и из карих глаз покатились крупные слезы, медленно сползая по щекам к крутому подбородку.

— Мы-то выдюжим, а они там полягут.

— Феня, милая, не надо.

— Страсть как стосковалась о Степе. А может, жду его, убиваюсь, а он другую приглядел. И так бывает.

Феня задула лампу и легла. Потом сказала строго:

— А ждать нужно, без этого никак нельзя.

Вере стало жаль ее до слез, но она не знала, как утешить подругу. Вспомнила о сегодняшнем происшествии, решила поговорить об этом несчастном пареньке, но Феня крепко спала.

Когда Вера проснулась, Фени уже не было. На столе в чугунке горячая картошка. Поев, Вера пошла в правление колхоза. Девушка-счетовод взяла у Веры список нужных следователю людей, да так и ахнула:

— Пропал теперь Митька, не зря вешался, бедняга!

— Какой Митька? — заглянула Вера в свой список через ее плечо.

— А вот: Стегачев Д. К.

— Так это же заведующий пунктом Заготзерно.

— Я и говорю, Д. Стегачев, кладовщик и есть наш Митька, Дмитрий.

— Кладовщик? Не может быть, он же совсем мальчик.

— В том и дело.

Вера приказала немедленно разыскать председателя. Феня прибежала сердитая, брови сведены, губы поджаты.

— Ты Митяшку не трожь, — придвинувшись к Вере, прошипела она. — Я тебе за него залог дам, поручимся всем колхозом, дай опомниться малому.

— Феня, ну что это ты, — укоризненно остановила ее Вера.

— Да ведь он чист, на глазах вырос, — обмякнув, загоревала Феня. — У нас и старики не упомнят, чтобы кто на себя руки наложил. Разберись, Христа ради, ты девка с головой. Все его жалеют.

Это подтвердилось немедленно. Люди шли и шли «записываться в свидетели» и в один голос хвалили Митьку: правдив, смирен, весь на виду. А мать твердила сквозь слезы:

— Неповинен он, неповинен. Отец узнает, что это будет!

— На фронт не торопи плохую весть, — останавливала ее Феня.

— Отец должен знать, в нем вся помощь, может, командир его напишет начальству, заступится.

— Да я сама в райком пойду, если что, не береди мужику сердце, не гони на смерть.

Все за Митьку, но никто не мог объяснить, куда девались четыре тонны зерна, и пришлось допросить самого Митьку.

— Ты полегче с ним, в сомнении парень, сам еще не знает, какой позор хуже, быть вором или удавленником, — упрашивала Феня.

Митька пришел сразу и, стараясь не смотреть в глаза Вере, заикаясь от волнения, шептал:

— Н-не крал я, н-не крал отродясь.

— Я верю тебе, понимаешь — верю.

Вера мучилась не меньше Митьки и все же затронула больной вопрос:

— Почему решился на такое?

И Митьку прорвало. Пережитое потрясение нашло выход в путаном потоке слов, из которого Вера поняла: и люди, и Феня правы, Митька чист. А он все говорил и говорил:

— Как стану глядеть в глаза бате? А мамка за что передачи носить станет? И куда бы мне это зерно? Да я один и в амбар не ходил, тетка Феня скажет. В Дубках сроду воров не водилось, я весь мир ославлю?

И слова, и поступки Митьки были по-детски наивны. Осмотрев амбар и составив акт об отсутствии у Митьки имущества, Вера собралась ехать. Феня насыпала ей полный портфель яблок и пошла немного проводить.

— На тебя, девушка, вся надежда. С Климовым-то ладишь?

— Нет, — призналась Вера.

— Он покой больно любит, а ты небось спорщица? А Шарапов не поддержит? У того все срыву, но не злой, только охота ему в прокурорах походить.

— Почему так думаешь?

— На бюро райкома так и выскакивает вперед Климова, все со своим личным мнением. Петушок! Ну, ладно, прощай, в следующий раз погости подольше, всех воров не переловишь, отдохни.

За деревней следователя поджидал Митька. Молча пошел рядом с линейкой и все мял в руках свою кепку.

— Что же теперь будет? — спросил наконец, преодолев робость.

— Все будет хорошо, — с непонятной для себя уверенностью ответила Вера. Митька вспыхнул, глаза заблестели. Поверил.

Возвратившись в прокуратуру, Вера сразу пошла к Климову. Климов, как всегда, заупрямился.

— Тебе бы только прекращать дела, а за это не хвалят.

— Но одна недостача не доказательство.

— Вот именно. Ты даже имущество у него не описала.

— Живет в отцовском доме, ничего еще не нажил. Паренек же совсем молоденький.

— А зерна нет? То-то.

Он наморщил лоб в толстые складки, долго думал.

— Оставь дело у меня, я посмотрю.

Чтобы не идти к Смирновой седьмого ноября, Вера выехала накануне в соседний район. Дело там было пустяковое, и в самый праздник она возвращалась в Песчанск. К Смирновой не пошла из-за Жени Сажевской. Встреча с нею была бы трудной, неловкой, а в другое место идти не хотелось.

Вера пустила Стрелку шагом и сидела нахохлившись. Кругом лежали совсем опустевшие поля, трава на лугах побурела, лес оголился. На дороге ни души. Только она со Стрелкой. В полдень Вера остановила Стрелку, привязала ей торбу с овсом, а сама прилегла на копнушку сена, приткнувшуюся у дороги. Над нею опрокинулось сиреневатое небо, затянутое по краям дымчатыми облаками. И тишина такая, что ухо невольно ловило мерное похрумкивание жующей овес Стрелки. Птицы улетели, урожай убран, воздух сухой и холодноватый.

Давно-давно в детстве отец взял ее однажды на охоту. Поехали до рассвета, лес стоял в серой мгле, сырой и безмолвный. Но вот взошло солнце, и зарумянились березы, медью отсвечивали стволы сосен, лес зашумел, запел. Первый выстрел гулко ухнул над озером. Отец поглядывал на нее чуть насмешливыми ласковыми глазами, как бы спрашивая: хорошо? И ей действительно было хорошо. Впрочем, с отцом ей всегда было радостно, он умел делать окружающее интересным, значительным. Где он теперь?

Стрелка тихонько заржала. Вера встала. Пора было ехать. Домой добралась затемно. Думала напиться горячего чая и, согревшись, уснуть, но в своей комнате застала сидящую на узлах соседку, жену ветеринарного фельдшера Глушкова. Увидев Веру, Анюта заголосила:

— Выгнал! Осрамил! Убил!

Следом за Верой в комнату ввалился Глушков, с порога накинулся на жену, вцепился ей в волосы и, потеряв равновесие, растянулся на полу, увлекая на собой Анюту. Отнять жену у пьяного старика Вера не смогла и помчалась за помощью в милицию. Дежурил Федоренко.

— С праздником, товарищ следователь! — обрадовался он ее появлению. Узнав, зачем она прибежала, заторопился к Глушковым. Не без труда разняв супругов, он надвинул треух на буйную голову Глушкова и повел его в милицию.

— А пальто? — вдруг всполошилась Анюта.

— Вот и разбери их, — развел руками Федоренко. — Ну, давай.

— Может, не надо в милицию, — натягивая на присмиревшего мужа пальто, просительно посмотрела в глаза милиционера Анюта.

— Надо, — отрезал Федоренко. — Проспится у нас, может, что путное надумает. Пошли, буян.

Анюта, плача, унесла узлы, но скоро вернулась с горячим чайником и теплыми лепешками.

— Устала ведь, Вера Сергеевна, садись ужинать. — Анюта совершенно уже успокоилась, даже волосы успела привести в порядок.

Вера согрелась от чая, разомлела. Анюта собрала посуду и, осмотревшись, попеняла:

— Мой-то меня бьет, а все ж семья. А ты ровно холостячка живешь. Давай буду тебе готовить, хоть поешь вовремя.