В конце раздела об Оренбурге Теодор Базинер описывает свой отъезд: «День был ясным и очень теплым, воздух почти неподвижен. Позолоченные главы церквей Оренбурга, отражавшие далеко в степь лучи утреннего солнца, еще долго были нам видны; мы потеряли их из виду приблизительно через полтора часа, когда их заслонила от нас гряда, и не видели больше ничего, кроме ясного неба и широкой пустынной степи, которая здесь покрыта довольно густой, но совершенно засохшей травой, и нет в ней ничего, что могло бы представить отраду и отдохновение для вглядывающегося вдаль усталого глаза».

По сравнению с 30-ми годами XIX века, 40-е, начиная с 1842 года, почти ничем не отмечены: крупных казенных построек не возводилось вообще. Сменивший В. А. Перовского генерал В. А. Обручев был человеком совершенно иного склада. У него не было ни размаха, ни инициативы своего предшественника. Многие из начинаний Перовского были сведены на нет. Сменилось и окружение военного губернатора, то есть люди, которые не только исполняли, но и решали многое. Отметить можно только некоторый рост предместий, он заметен больше в Новой слободке, хотя сам по себе и незначителен. Если в 1741 году внешняя граница слободки проходила по линиям современных улиц Цвиллинга, Караван-Сарайской и Комсомольской (внутри этого участка не все, разумеется, было еще застроено), то к 1850 году, оставаясь с запада и востока в тех же пределах, слобода дошла только до линии Рыбаковской, между которой и нынешней Григорьевской улицей кварталы были застроены не более чем на 50%. За этой линией существовали только отдельные постройки. Таким образом, за девять лет количество кварталов даже не удвоилось.

Ежегодно в казахские степи отправлялись значительные экспедиционные отряды с обозами, потому что начиная с 1845 года на юго-востоке началось возведение укреплений, главным образом для того, чтобы вытеснить кочевья мятежного султана Кенесары Касымова, движение которого по своей сути было антинародным, феодально-монархическим и поощрялось ханами Хивы и Коканда. Летом этого года на реках Иргиз и Тургай заложили Уральское и Оренбургское укрепления; теперь там города. К 1848 году Россия достигла Приаралья и низовий Сыр-Дарьи. Для исследования Аральского моря нужны были плавсредства. Поэтому зимой 1846―1847 годов в большом манеже, из которого позже сделали первое здание Оренбургского драмтеатра, приехавшие из Петербурга корабельщики и матросы строили небольшую шхуну. Эта шхуна была, очевидно, двухмачтовой, ее затем в разобранном виде доставили на Арал. На следующий год строилась вторая шхуна. Для ее строительства в Оренбург прибыл лейтенант Алексей Иванович Бутаков ― военный моряк и исследователь. Тем же способом, как и первую, ее отправили на Аральское море, где летом и осенью 1849 года капитан А. И. Бутаков ходил на обеих шхунах, названных «Николай» и «Константин», вдоль побережья, производя съемки. Вместе с Бутаковым в плавании участвовал ссыльный поэт Т. Г. Шевченко. Знакомство Оренбурга с морским делом этим не ограничилось. В 1850 году сюда сухим путем из Самары прибыло несколько маленьких плоскодонных железных пароходов, тоже в разобранном виде. Путь их был далек: он шел через Петербург из Швеции. Пароходы потребовались для плавания по Аральскому морю и впадающим в него рекам. На этих пароходах А. И. Бутаков провел подробное исследование Арала, устьев Сыр-Дарьи и Аму-Дарьи. Так, только через сто с лишним лет осуществилось намерение И. К. Кирилова ― завести судоходство на Аральском море.

В это же десятилетие большая беда постигла Оренбург. 1848 год в России был отмечен холерой, которая шла с Каспия вверх по Волге и Уралу. Оренбург особенно сильно пострадал от нее: за шесть недель в городе с восемнадцатитысячным населением погибло 2800 человек. Распространению эпидемии в значительной степени способствовали низкий санитарный уровень города и сильная жара. Очевидец этих событий И. Бларамберг, служивший здесь уже около шести лет, так описывает бедствие: «Когда я выходил на улицу, меня обдавал горячий ветер, дувший словно из печи. Над городом, окруженным валами, постоянно висело облако мелкой пыли. Воздух был раскален, термометр показывал 33 градуса по Реомюру (несколько более 41 градуса по шкале Цельсия. ― В. Д.) в тени. На улице ни души, кроме похоронных шествий и врачей, которые ездили в своих легких экипажах к холерным больным. Наконец число жертв возросло настолько, что их вывозили на кладбище без всякого обряда. Несколько врачей умерли, другие заболели, и в конце концов остались только два или три врача на тысячу и более больных».

Больше всего пострадали, конечно, беднейшие слои. Для них под холерный госпиталь отвели Караван-Сарай, откуда умерших «арестанты дюжинами вывозили каждую ночь на телегах», для того, чтобы, засыпав негашеной известью, закопать в общих ямах. Те из состоятельных людей, которые не были связаны со службой, постарались переждать эпидемию вне города. Сам же военный губернатор Обручев уехал в башкирские леса, затем к концу эпидемии вернулся, но устроился отдельно в кибитках на Маяке. В городе он появился только по окончании эпидемии.

Из позитивных событий этого времени важным, пусть и малозаметным, явилось открытие в 1850 году киргизской школы при Оренбургской пограничной комиссии. Это была вторая школа такого типа. Первую открыли еще в 1841 году во внутренней орде, которая находилась в междуречье Урала и Волги. Эти школы, как отмечалось в правительственных циркулярах, должны были «способствовать сближению азиатов с русскими, внушать первым любовь и доверие к русскому правительству и поставлять краю просвещенных деятелей». Конечно, предназначались они для детей верхних слоев казахского общества. Школа размещалась в одноэтажном каменном здании пограничной комиссии, которое находилось на месте дома № 7 по Советской улице. Одним из первых, окончивших ее, был Ибрай Алтынсарин.

В 1851 году было образовано Оренбургское и Самарское генерал-губернаторство. Первым высокий пост генерал-губернатора занял В. А. Перовский, который в этой связи снова вернулся в Оренбург. К этому периоду его управления, кроме уже упоминавшегося приобретения в казну для канцелярии дома Еникуцева, относится и строительство двух заметных зданий, которые объединяет то, что в отделке фасадов использован глазурованный кирпич. Это цейхгауз степного войска (Парковый 10) и «замок» на Набережной, где помещается отдел досоветского периода краеведческого музея. О последнем здании нужно сказать несколько больше. Оно возводилось для архива и казны. Построено в стиле неоготики, тогда стало модным строить в различных нео- или даже псевдостилях. В данном случае стиль с подчеркнутой строгостью форм выбран, очевидно, исходя из назначения постройки. Сравнительно малая площадь оконных проемов обусловлена тем, что в хранилищах изобилие света не нужно. Здание решено в виде нескольких разновысоких объемов, зрительно связываемых башней, функция которой, за исключением помещения для часов, чисто декоративная. Вероятно, проект выполнен в Оренбургской строительной и дорожной комиссии, откуда в июне 1854 года он был передан В. А. Перовскому, но автор пока неизвестен. Указание в одной или двух публикациях на И. Скалочкина как на автора ― заблуждение. Действительно, «Ярославской губернии, Ярославского уезда, деревни Вахрушевой, помещицы графини Кутайсовой крестьянин Иван Скалочкин» строил это здание, но в качестве подрядчика. Он же до этого брал подряд на печные работы в бывшем доме Еникуцева. Здание сначала использовалось по назначению, в середине 1870-х годов оно еще числилось как «замок, денежная кладовая» [55]. В гауптвахту, которой являлась эта постройка до недавнего времени, здание превратили, возможно, в конце этого же десятилетия, но более вероятно после упразднения генерал-губернаторства в 1881 году.

Пятидесятые годы ознаменовались и некоторым развитием промышленности. В 1854 году московский цеховой А. Ф. Грен просит выделить место под устройство «чугунолитейного заведения». В. А. Перовскому идея понравилась, так как на заводе можно было бы изготавливать много необходимого городу, ведь, например, при ремонте бывшего дома Еникуцева пришлось одних колосников общим весом в 270 пудов заказывать на Белорецких заводах и доставлять оттуда. Генерал-губернатор по этому случаю обратился к городской думе с письмом: «Я предписываю Думе ныне же отвести в распоряжение Грена потребное для него количество земли на предположенных Думой условиях, и об исполнении мне донести». Земля Грену была выделена в размере одной десятины там, где сейчас находится станкозавод. Заведение поставляло городу трубы для водопровода, другое литье. Его приспособили и для изготовления земледельческих орудий. Так появилось первое по-настоящему промышленное предприятие города.