Альбер Маркс подъехал ближе и наклонился.

– Мы с Джоном сейчас уедем. Неразумно рисковать быть пойманными, когда вы в наших руках. Мы организуем для вас незаметный въезд в город, а если мы с вами больше не встретимся… что ж, уверен, Джон встретится. – Он выпрямился. – Счастливого пути, принц Ялан. – И с этими словами они оба уехали рысью, а Джон Резчик подскакивал, как человек, непривычный к седлу.

Я сидел, стараясь сделать под маской вдох, глаза заливали слёзы, а палец полыхал от боли, словно его погрузили в горячую кислоту. Но всё равно, с каждым новым ярдом между нами моё сердце стучало чуть менее яростно. Может показаться слабым утешением, но, каким бы ужасным ни было моё положение, всё становилось чуточку лучше от того факта, что Джон Резчик удалялся.

Но облегчение оказалось недолгим. Один из трёх славян, что-то проворчав, потянул Нора за поводья, и мы направились назад на Аппанскую дорогу. Я поморгал, прочищая глаза, и оглянулся на охранников. У них были похожие грубые черты лиц: тяжёлый лоб над маленьким носом и выступающие скулы, с которых желтоватая кожа тянулась к квадратной челюсти. Я решил, что они братья, а может даже тройняшки, поскольку различить их было сложно. Без маски и языкового барьера у меня, наверное, были бы неплохие шансы отговориться от них, но что-то в их глазах – в их ровных, лишённых воображения взглядах – говорило мне, что даже тогда свернуть их с пути было бы нелегко.

Первые три раза, как мы проезжали мимо людей на дороге, я немедленно начинал дёргаться и пытался закричать. Путешественники с отвращением смотрели на меня и насмешливо кричали, проезжая мимо, а от славян отворачивались, как только те уезжали из их поля зрения. В четвёртый раз я добился того, что кучер телеги бросил в меня камень, а самый крупный из славян так сильно ударил меня по почкам, что утром я наверняка буду пи́сать кровью. После этого я сдался. В маске лжеца опознать меня было почти невозможно, даже если бы здесь проходили наши домашние слуги. Более того, маска показывала, что я враг Красной Марки, ложь которого является ядом. Большинство решило бы, что меня везут на суд, на котором призна́ют виновным и вырвут мне язык – или, если судья попадётся снисходительный, разрежут до основания.

***

Мы встали лагерем на поле у дороги, достаточно далеко, чтобы нас не было видно. До этого мы неуклонно двигались к Вермильону, и облегчение, которое я испытал с отъездом Джона Резчика, снова быстро исчезло, как только расстояние между нами опять стало сокращаться. Я понятия не имел, как мне сбежать, да ещё сводило с ума то, что я еду верхом по своему королевству мимо дюжин верных подданных, неузнанный, и без возможности попросить о помощи.

Сидя в кругу примятой кукурузы и окружённые со всех сторон высоким зелёным множеством нетронутых посевов, мы были отлично скрыты. Даже лошадей не было видно – они наклонили головы и хрустели почти созревшими початками. Один из братьев-славян вбил в землю деревянный шест и прикрепил к нему мою маску на приделанную к шесту цепочку. Покончив с этим, братья разделили холодную еду и принялись есть: чёрный хлеб, бочонок сероватого масла и кусок тёмно-красной колбасы с белыми пятнами жира и хрящей. Они поглощали еду в тишине, если не считать постоянного чавканья и редких неразборчивых фраз, с которыми они обменивались пищей. Никто из них не обращал на меня ни малейшего внимания. Я пытался разработать план побега, стараясь не думать о том, как сильно хочу пи́сать. Ни то ни другое мне не удалось, и стало казаться, что единственный способ сообщить ублюдкам о моей нужде – это обмочиться.

Оказывается, и обмочиться тоже довольно сложно, поскольку это противоречит множеству ключевых инстинктов. Но тем не менее, если времени достаточно, то всё получится. Я даже чуть не обгадился, когда один из славян поднялся и вытащил из кармана необычный металлический крюк. Он без предупреждения схватил меня одной рукой за затылок, а другой просунул крюк мимо кляпа, поймав меня, словно рыбу, за уголок рта. Потом, просто держа крюк – отчего я не мог сопротивляться, – он вытащил воронку и насадил её на конец крюка – который оказался полой трубкой.

– Вода.

Он дотянулся до бурдюка с водой, и начал наполнять воронку. С этого момента и до тех пор, как он остановился, меня полностью занимала задача не задохнуться до смерти. Этот инцидент прояснил две вещи: во-первых, что ключа от маски у них нет, а во-вторых, если меня когда-нибудь и покормят, то это будет после того, как мы доберёмся до Вермильона.

"Водопой" решил и другую мою проблему – пока я задыхался, мочевой пузырь утратил всю свою стыдливость. Сначала эффектом было довольно приятное тепло, быстро сменившееся куда менее приятным ощущением холодных мокрых штанов.

Солнце село, и хотя я вообразил шёпот Аслауг среди сухого шелеста кукурузы, но слов разобрать не мог, и помощи она не предлагала. На самом деле её шёпот звучал почти как смех.

Два брата расположились спать, оставив третьего наблюдать за мной. В конце концов я лёг на постель из примятых стеблей кукурузы и попытался уснуть. Мой палец – или то, что в моём воображении от него осталось – пульсировал от боли. Я не мог вытянуть руки вперёд, и потому не мог найти положение, в котором они бы не болели. Маска причиняла страдание, да ещё в темноте повылезали жуки и принялись исследовать каждый дюйм моего тела. Но всё равно в какой-то момент я вырубился, и десять секунд спустя – во всяком случае, так показалось – мои пленители уже трясли меня, а небо над нами понемногу серело.

Я посмотрел, как они завтракают, ещё раз подавился водой, и меня снова взгромоздили на спину Но́ра. Мы возобновили наше путешествие в сторону Вермильона. Лошади, мерно цокая копытами, несли нас мимо обычного потока фургонов, гонцов, экипажей, снаряжённых в длительные путешествия, и крестьян, которые ехали намного ближе на заваленных телегах, или вели за собой перегруженных мулов. Дорога поднималась среди каменистых гребней холмов, которых я не помнил по путешествию из города, и фермерские земли сменялись сухими лесами пробковых дубов, буков и хвойных деревьев. Солнце, снова начавшее пали́ть ещё сильнее прежнего, выжгло утреннюю дымку, подняв вонь от навозных куч, усеивавших плиты Аппанской дороги, и я неожиданно затосковал по прохладным чистым ветрам норсхеймской весны. Я покачивался в седле, потел, мучился от жажды и страдал, размышляя о том, сколько мух слетелось на ноющие останки моего пальца, и сколько яиц они уже отложили в блестящую рану.

– Это он! – Мужской голос, резкий и триумфальный. – Или, по крайней мере, это его лошадь. Точно говорю! Взгляните на пятно.

Я разлепил глаза и попытался сфокусироваться. Четыре человека на лошадях перегородили нам дорогу.

– Это не может быть он. – Пренебрежительно проговорил другой. – Принц Красной Марки не стал бы…

– Бонарти, проверь. – Сказал мужчина на самой крупной – просто чудовищной – лошади.

Последний из них направил ко мне своего коня. Братья-славяне напряглись, но не двинулись, чтобы предотвратить его приближение.

– Лошадь точно его. – Сказал первый, словно призывая кого-нибудь с ним поспорить.

Меня затопило облегчение. Если бы не кляп, я закричал бы от радости. Вся боль мгновенно испарилась. Бабушка, Мартус… кто-то… узнал о намерениях Мэреса и выслал спасательный отряд. Спасательный отряд, включающий человека, который заметил особые отметины Но́ра – то зазубренное белое пятно на бархатно-чёрном носу. Эта отличительная особенность и заставила меня его купить – я хотел хорошо выглядеть, возвращаясь в родной город, и, хотя такой знаток лошадей, как я, не должен соблазняться на такую мишуру, я всё же соблазнился. И, наверное, именно эта отметина навела на меня людей Мэреса. Если бы я только выбрал простую серую клячу и надел капюшон, то сейчас уже пересекал бы границу Флоренции, а не ехал бы к Вермильону по уши в дерьме.

Тощий человек, подъехавший ко мне, наклонился ближе и уставился на меня, прищурив глаза, под одним из которых виднелось красное пятно. Бонарти По! В последний раз я видел его в "Лозах Рота" прямо перед тем, как появился Мэрес и испортил вечер. Да, Бонарти был скользким типом с заострённым лицом, которое так и просило оплеухи, но в тот миг я был рад как никогда, что вижу хоть кого-то знакомого. Я даже ничуть не жалел о всём том красном ронском, которое он вылакал тем вечером за мой счёт.