Семнадцать

Я шла за Сю Шандянем в тишине, мы спускались по склону по улицам Китайского квартала, по лестницам к тротуару над парикмахерской и рестораном, пока мы не добрались до его двери. Он открыл дверь, и я вошла, озираясь.

Дом Сю Шандяня не был похож на все, что я видела. Он был чистым, почти пустым. Большие комнаты с дорогими коврами и деревянной мебелью с бархатными подушками, какие я видела только мельком в лучших ресторанах.

Мистер Сю повернулся ко мне с мрачным взглядом.

— Мистер Сю, — сказала я, — вы говорили, что ваша жена играла музыку, но потом сказали, что она не играла на инструментах. Можете объяснить, что вы имели в виду?

— Ах, — сказал он. — Да, понимаю, почему это путает. Я покажу ее любимое.

Он повел меня к шкафу, где лежал большой рог над каким-то прямоугольным прибором.

— Анцзинь была такой счастливой, когда я купил это для нее. Вот, — он протянул ладонь к моей руке. Как только его пальцы сжали мое запястье, я ощутила жар его тела рядом с моим.

Он сжимал меня нежно, но я тут же стала искать слабости его тела: где он был открыт, где не хватало равновесия, куда можно было ударить. Изумление мелькнуло во мне, вызывая смех в мыслях. Я стояла рядом с привлекательным мужчиной, а думала, как сломать его кости быстрее всего.

Я расслабила руку в его хватке. Он опустил мои пальцы на рукоять, сжал мой кулак на отполированном дереве. Он убрал свою ладонь и указал, что нужно двигать рукой по кругу.

Я крутила рукоять, черный диск стал кружиться на месте, и из рога раздался треск. Моя рука двигалась, диск кружился, и заиграла американская группа.

— Они еще не стали записывать китайскую музыку, — сказал Сю Шандянь. — Только тупые танцы американцев и некоторые песни бардов, которые куда энергичнее. Анцзинь любила это, любила брать ладошкой рукоять и делать так, чтобы музыка звучала.

Я отпустила рукоять, и музыка затихла. Граммофон был чудесным изобретением, еще и дорогим, но песня меня не вдохновляла. Я получила ответ, но он не помог понять ситуацию.

Я огляделась. Там были две кровати. Большая была скромной, твердый матрас и хлопковые простыни, но маленькая кровать была с шелковым покрывалом и мягким на вид шерстяным синим одеялом. Мистер Сю сделал ее кровать уютной, а свою оставил грубой. Все было чисто.

— Я думала, у нее был мягкий кролик? — сказала я.

Лицо Сю Шандяня стало нежным.

— Да, — сказал он. — Я купил его ей на улице, потому что ей он понравился. Но я давно его не видел.

Я кивнула, шагая по квартире. Было что-то в этих комнатах, от чего мне было не по себе. Я видела двадцать человек, живущих в доме такого размера, и хотя так было тесно, место было заполненным дружбой, люди шутили и смеялись, делились историями, даже разыгрывали друг друга. Квартира Сю Шандяня казалась пустой, тихой, и даже ребенок не мог это нарушить. Может, для того и был граммофон — заполнял пустые углы дома мистера Сю.

Или тут было так тихо, потому что смерть сделала дом пустым, и горе заполнило комнаты.

Вещей у Сю Шандяня было мало, но они были дорогими. Пара больших окон открывалась на балкон на втором этаже: многие выращивали растения в горшках на балконе, но у Сю Шандяня доски были пустыми. Рядом с окном стоял красивый деревянный шкаф с изящными узорами, а на нем — расписная ваза. Тяжелое полотенце и блюдце с мятными конфетами в бумажной обертке были рядом с вазой.

Квартира переходила в кухню. Там были плита и рукомойник, у которого был медный кран и вентили. Я не сразу поняла, на что смотрела. Трубы под Китайским кварталом вели к пожарным гидрантам и редким водяным помпам, где люди набирали свежую воду. Кран, откуда текла вода, был редкостью, мог быть только у богача. Я такого еще не видела.

— У вас своя вода, — отметила я.

Кивнув, он сказал:

— Вода течет и горячая, и холодная.

Он сказал это так, будто это что-то значило для меня, но я не понимала значимости. Казалось, он описывал то, что было дороже своего личного крана.

Я прошла к зашторенному углу комнаты, отодвинула занавеску. Я увидела странную белую посудину размером с гроб. Я смотрела на изогнутый фарфор, нашла четыре ножки с когтями, как у яогуая.

— Что это?

— Это просто ванна.

Я кивнула, разглядывая ванну и непрозрачную штору вокруг нее.

— Она задвигала штору, когда купалась?

Он кивнул.

— Анцзинь любила купаться. Она плескалась, кричала мне: «Сыграй музыку!», и я крутил для нее граммофон.

— Что, по-вашему, с ней случилось, мистер Сю?

Его лицо снова смягчилось. В глазах была боль.

— Понятия не имею, — сказал он.

— Кто-то мог хотеть ей навредить?

— Мисс Сян, она была лишь ребенком. Зачем кому-то держать обиду на ребенка?

— Кто-то мог навредить ей, чтобы задеть вас?

— Нападение на Анцзинь не задело бы меня, да? Она не была моей женой по-настоящему. Да, мы были названы мужем и женой, но она была просто гостем в моем доме, — сказал он, печаль заполнила его лицо. — Но приятным гостем. Я пытался хорошо заботиться о ней, платил за ее еду. Покупал ей одежду и конфеты. А теперь ее нет. Я привык, наверное.

— Что вы имеете в виду?

Он посмотрел на пол.

— Знаете, где я провел детство, мисс Сян? На сахарной плантации, раб в Перу. Я жил жизнью, что не имела значения, среди людей, которые не имели значения. Если мальчик, с которым я работал вместе годами, вдруг падал замертво от жары, пока мы собирали сахарный тростник, я должен был отвернуться и работать, иначе меня били. Люди умирали, мисс Сян, а нужно было продолжать, — он смотрел вдаль, словно лица мертвых друзей были видны и сейчас. — Все так. Я привык к этому, когда был еще юным.

Вес и жар воспоминаний мистера Сю были осязаемыми, и мне было его жаль. Прошлое снова проступало в настоящем, пропитанное кровью старых ран, которые никогда не заживали. Я подумала о вымирающем народе миссис Вэй, о своей матери и своем муже. Потерянное не вернуть. Как мы могли надеяться восстановить исторический ущерб? Прошлое было прошлым, было кровью на нас. Можно ли ее смыть?

Я не хотела давить на Сю Шандяня, ведь ему было больно. Пора было поискать ответы.

— Когда вы были в Перу, — сказала я, — вы видели что-то похожее на растение, убившее Анцзинь?

— Я мало видел в Перу. Не мог далеко уйти из-за оков на лодыжках, — он притих на миг, вспоминая. — Это унизительно, это влияет на разум. Приходилось страдать в жаре на полях, трудиться днями напролет, спать в клетке, и одно дело, если бы труд имел цель. Но куда сложнее страдать так и знать, что это только для того, чтобы другие люди, которые важны, могли съесть конфету.

— Вы теперь едите конфеты, мистер Сю.

— Да, — сказал он. — И всегда делился с девочкой. Я пытался дать ей хорошую жизнь, мисс Сян. Одежда, теплая вода, еда, музыка, конфеты… Даже катал ее.

— Катали, мистер Сю? У вас есть лошадь?

— Нет, мисс Сян, — сказал он, — Дью-ри-а.

Я не сразу поняла, о чем он, а потом мой рот раскрылся.

— «Duryea»? — сказала я. — У вас есть автомобиль?

Он кивнул, мой рот раскрылся еще шире. Когда я впервые увидела автомобиль, я думала, его тянут невидимые лошади. Во всей стране было меньше сотни работающих автомобилей. Они были для элиты, вещью странных миллионеров. В редких случаях, когда «Duryea Motor Wagon» появлялся, гремя, на улицах Китайского квартала, все собирались посмотреть на замысловатый прибор, и водители гордо махали, словно принцы восхищенной толпе.

— Почему же я вас ни разу не видела на машине, мистер Сю?

— Я оставляю ее в конюшне, которую снимаю вне Китайского квартала, — сказал он. — Кататься чудесно, мисс Сян, и моя «жена» любила, когда я брал ее с собой, — он глубоко вдохнул, встал и прошел по комнате. Свет из окон сделал его силуэтом. Квартира была такой большой, что он словно тонул в пространстве, одиноко плыл по океану.

— Как она проводила дни?

— Она ходила в миссионерскую школу, — сказал он. — За каждую хорошую оценку я награждал ее лимонной карамелькой.

— Что за лимонная карамелька?

— Вкусная твердая конфета. Хотите, мисс Сян? Или лучше мятную?

— Может, позже, мистер Сю, — сказала я, чтобы быть вежливой. — Я не знала никого, кому так нравятся конфеты.

— Конфета — часть того, как я решил жить, — сказал он. Его улыбка обезоруживала бы, если бы боль не была видна за ней. — На сахарной плантации заставляли работать, пока солнце жгло спину, и надзиратели били меня, если я плохо работал. Приходилось трудиться весь день, даже если мышцы болели. Я всегда хотел пить, кожа была сухой, и я был окружен сахарным тростником. Вокруг меня были сладости, которые нельзя было попробовать. Я страдал днями, чтобы другие могли пробовать сладости.

— Я думала, вы ели конфеты, потому что не любили сигары. А теперь понимаю, что конфеты означают для вас, — сказала я. — То, что вы едите сладости, подтверждает вашу свободу, да?

Он задумчиво кивнул.

— И чистые руки. Мои ладони всегда были в мозолях и грязи, когда я был мальчиком. Теперь для меня важны чистые руки, — он прошел к комоду, опустил руки в чашу и потер их там. Мы молчали миг, он пронзал меня задумчивым взглядом.

— Мисс Сян, могу я спросить, зачем вы занимаетесь своим делом?

— Что вы имеете в виду?

— В прошлом году вы спасли Китайский квартал, сразившись с огромным монстром. Вам за это не платили. Теперь вам платят за защиту Бок Чоя и его семьи, но вы идете на лишние шаги. Я вас видел.

— Что вы имеете в виду?

Он потер руки в воде, тихо плескался.

— Как когда вы изгоняли духа из фабрики сигар и нашли убийцу. Ваш босс дал вам задание, и вы его выполнили, но добавили еще десять лишних шагов.

— Если бы я делала только то, что от меня просят, — сказала я, — торжествовала бы несправедливость.

— Это вас ведет, мисс Сян? Непоколебимое чувство того, что верно, а что — нет?

— Кое-что правильно, мистер Сю. Кое-что неправильное.

— Мисс Сян, — он все мыл руки, — думаю, вы видите свою жизнь как череду обязательств, ожиданий, которые нужно оправдывать, сложных дел, которыми никто больше не занимается.