— У него руки для всех дел в замке, — буркнула я.

Отец зашипел на меня, хотя явно пришел к тому же выводу, что и я: на Десятом дворе иного мира судья Ада приговорил призрака Кана Чжуана к видимому символичному наказанию за его плохое поведение при жизни. Многие духи появились таким образом, на Десятом дворе мужчины, которые подглядывали за женщинами, становились призраками с тысячью глаз, и эти глаза открывались по всей их коже. Призраки сплетников оказывались с языками в одиннадцать футов длиной, а те, кого в жизни вела жажда большего, превращались в эгуи, голодных призраков, которые не могли утолить желания.

— Сяо даону, — мягко сказал Призрачный магистрат. Если бы я не поняла по обращению «маленькая жрица», то его тон, будто он говорил с избалованным ребенком, все объяснял.

— Лао Гуиянь, — ответила я и низко поклонилась, мои слова означали «почтенный Призрачный магистрат».

Я, похоже, уловила, как его губы чуть дрогнули в ухмылке, но то могло быть реакцией на палец, чешущий кончик его носа. Другая ладонь поймала его, и палец замер.

— Теперь, — его голос был густым, как сметана. Он повернулся к отцу, — присядем и поговорим как мужчины.

Отлично. Я и не хотела, чтобы меня замечали. Отец забрался в паланкин, сел напротив Гуияня, и слуги понесли их.

Я тихо последовала за ними.

Комната была освещена фонарями. Я раскрыла рот, видя источник света, пытаясь понять, что видела. Фонари свисали со стен, их держали человеческие руки, но руки соединялись не с телами людей, а торчали из стен.

Красные сферы напоминали о доме — Китайском квартале — на закате, но руки без тел (они чуть подрагивали, мышцы напрягались, руки сгибались в локтях) не были ни на что похожими.

Куда бы я ни смотрела, в участках без света собирались тени. Пруды чистой тьмы, они гудели и шептались, а потом разбегались как мелкие ящерки.

В одном углу сфера тени покачивалась на паре прутиков. Казалось, она пыталась идти, но через миг она рассеялась обрывками.

— Это место новое для вас, — сказал Призрачный магистрат с дивана на возвышении. — Это внешняя сторона. В таком хаосе я вижу возможности. Может, нет ничего важнее, чем введение человеческого порядка в хаосе природы, восстановление равновесия, как когда Великий Ю принес порядок в затопленный древний мир.

Мой отец сидел на кресле, похожем на трон, у возвышения. Он поднял чашку. Стоя за ним, я налила туда рисовое вино из керамической бутылки. Отец не пил, но провел пальцем по бортику чашки, его самоконтроль резко контрастировал с жестикулирующими руками Гуияня.

— Осмотритесь, шифу, — сказал Призрачный магистрат. — Тут, где мы построили этот ямен, была только глушь, заросшее и заброшенное кладбище. Китайские рыбаки кое-как похоронили тела друг друга на этой земле, они не знали, как правильно размещать могилы. Над этим неухоженным кладбищем, где лежали без уважения кости мертвых, мы создали место красоты и святости, создали архитектуру. В отличие от колонн и куполов Америки, серьезных и невнятных, мы сделали поселение праздничных красок, роскоши, какую сам Китай уже почти не знает. Вы видели когда-либо такое?

— Я бывал в Запрещенном городе, — сказал отец, и его тон был сдавленным, заманивал Призрачного магистрата проявить хоть немного уважения, — дважды.

— Дважды! — поразился Гуиянь. Он знал социальные тонкости слишком хорошо. — Нужно быть высокого статуса, чтобы туда позвали. Дважды!

— То были мелочи, — сказал мой отец.

— Великий даоши так скромен, — сказал Призрачный магистрат. — Запрещенный город со своими чудесами, но мне печально, шифу, узнать, как близко вы были к красоте династии Сун в зданиях, чьи пропорции были искажены маньчжурской эстетикой.

Мой отец медленно моргнул, но промолчал, он с неохотой соглашался. Призрачный магистрат умело говорил, и это тревожило. Указывая на то, что на династию Сун повлияли маньчжурские завоеватели, Призрачный магистрат намекал, что его династия была настоящим Китаем, а Китай, откуда были родом мы с отцом, измельчала и испортилась, стала грязной из-за чужеземного влияния. Простыми словами о ностальгии по прошлому, он намекнул о Китае, который был Китаем сильнее, чем мы знали.

— Ах, даоши Сян, — Призрачный магистрат замахал руками, — какой командой мы должны быть, какими союзниками и друзьями! Вместе мы должны нести упокоение мертвым и хранить мир на границах жизни и смерти. Мы принесли бы настоящий Китай в духовное царство этого нового мира, и мы сидели бы за одним столом на праздничных пирах, обсуждали бы литературу и рассказывали бы друг другу легенды нашей родины.

— Нет ничего ценнее традиций, — сказал мой отец.

— Да? — сказал Призрачный магистрат. — Тогда скажите, пожалуйста, шифу, женщина рядом с вами — ваша дочь?

Отец с неохотой кивнул и слушал.

— Если традиции для вас так важны, шифу, почему ее ступни не перебинтованы?

Отец взглянул на меня. Он хмурился, но только для игры в этой ситуации.

— Ее? Даже когда она была крохой, она сломала бы мне пальцы, если бы я попытался, — сказал он и засмеялся.

Призрачный магистрат тоже рассмеялся. Через миг и я заставила себя присоединиться.

— Но, если серьезно, — сказал Гуиянь, — от этого я задумываюсь о вашем отношении к традициям.

Отец скривился и не сразу смог сформулировать ответ.

— Семьи текстильной промышленности перевязывают дочерям ступни, чтобы они не сошли с выбранного им пути, а я не был в этой промышленности.

— Перебинтованные ноги женщины — признак воспитания и статуса, — сказал Призрачный магистрат. — Многие богачи ищут жен со ступнями-полумесяцами. Если бы ей перебинтовали ноги в младенчестве, вы могли бы выдать ее за богатого мужчину, получить достаток и престиж.

— Что с того, Призрачный магистрат?

— Я просто пытаюсь понять своего почтенного гостя, — сказал Гуиянь, трепеща множеством ладоней. — Как и я, вы кажетесь приверженцем традиций и амбициозным мужчиной. Мне интересно, что вы пошли против традиций, не став бинтовать ступни дочери.

Я смотрела то на одного, то на другого. До этого я замечала, как они оценивали друг друга, проявляли смекалку, намекали на соперничество. Теперь вопросы Гуияня стали агрессивнее, касались конкретно меня.

— Бинтование ног, — сказал мой отец, и его отвращение поразило меня. — У моей матери были такие ноги. Для мужчины статуса моего отца было важно, чтобы у жен были перебинтованные ноги. Он мог позволить держать женщин для украшения, испорченные кусочки красивого нефрита. Его сыновья и внуки занимались делами, слуги исполняли обыденные обязанности. Когда я был мальчиком, мама порой просила меня размотать бинт и втереть мазь в ее кривые пальцы, чтобы успокоить боль. Ее ноги воняли, Лао Гуиянь, ее пальцы были гадкими обрубками. И я поклялся, если у меня будет дочь, я позволю ее ступням быть не забинтованными.

Я слушала отца, мои глаза стали мокрыми.

— Скажите честно, шифу, — сказал Призрачный магистрат, голос был масляным, — вы не пожалели об этом?

Отец взглянул на меня шутливо.

— Она дала мне много поводов пожалеть, — сказал он. — Она всегда была сложной, бегала, лезла, куда не должна, пряталась в нишах, чтобы ее не заметили, постоянно дралась с мальчиками. Я не знал, где ошибся. Наверное, дело в ее звездах.

Он поднял чашку, и по движению его запястья я поняла, что он не просил налить еще вина. Я забрала чашку, и он изменился. Как только обе его руки оказались готовыми, он сел не как гость, а как воин. Он смотрел в глаза Призрачного магистрата, а тот будто вздрогнул от взгляда моего отца. Я знала, как ощущался его стальной взгляд.

— Она всегда была сложной, Гуиянь, и она пришла сюда с целью, — тон отца был заточенной сталью. — Она хочет, чтобы вы откажитесь от притязаний на одну из ваших жен. Я расторгну брак. Я прошу вас дать согласие на это, почтенный Призрачный магистрат, в знак дружбы. Прошу, примите мое решение и не пытайтесь нам мстить.

Гуиянь скривил губы, словно съел кислый фрукт.

— Шифу, мы только встретились. Разве не рано просить одну из моих жен?

Сила и резкость в позе моего отца не угасли, в комнате, освещенной фонарями в человеческих руках, торчащих из стен, где живые тени двигались в углах, решимость отца лишь росла. Его энергия пылала, как пламя в печи.

— Жаль, Гуиянь, но ваша властная хватка на «четвертой жене» оставила у Ли-лин плохое впечатление о вас, — сказал мой отец. — И, хоть она всегда была сложной, ее мнение порой влияло на меня.

— Шифу?

— Я думаю о своей матери, Призрачный магистрат, чьи ноги были так искажены, что она не могла убежать, о женщинах, что в домах мужей в плену, как птицы со сломанными крыльями и в клетках. Такие мысли не дают думать о вас с добротой.

Гуиянь сцепил ладони. Еще пару. Другие двигались вокруг него, врезаясь друг в друга.

— Полагаю, — сказал Призрачный магистрат, — если я отпущу четвертую жену и позволю расторгнуть тот брак, это покажет мои добрые намерения, и что я подхожу на роль Туди Гона.

— Это может убедить меня, — сказал мой отец. — Мне все еще нужно выслушать вашу философию, ваши планы на этот регион, и как вы будете совершать правосудие. Но, как я и сказал, Ли-лин всегда была сложной. Если не даруете ей эту услугу, мне придется помешать вашему Облачению.

Меня поражали ультиматум и решительный тон моего отца. То, что он требовал это за меня, было неописуемо трогательно.

За руками Призрачного магистрата и его хмурым видом было видно, что он думал, его разум кипел, и его пальцы словно отсчитывали выгоду и ущерб, пока он взвешивал варианты. Все движения остановились, когда он принял решение.

— Да, мои слуги отказались даровать четвертой жене свободу, — сказал он. — Простите их за рвение, шифу, умоляю. Во имя нашей дружбы я не буду вмешиваться в расторжение того брака. Чтобы убрать неудобство из вашей жизни, я не собираюсь жаловаться в Небесные или Адские суды. Она может уйти под вашей опекой.