Как известно, в глубоком противотанковом рву Михаил Лобанов со своими пятидесятимиллиметровками сидел, не сдвинувшись с места, во все время елхинской эпопеи; он сам и его минометчики были тут старожилами, их называли даже аборигенами. Надежно прикрытые стенами глубокого противотанкового рва, минометчики, руководимые таким умельцем, обустроились тут прекрасно, на зависть соседям по переднему краю. А блиндаж самого командира взвода был так уютен и просторен, что в нем вполне недурно было бы собираться другим офицерам и укорачивать на часок-другой бесконечно длинную осеннюю, переходящую уже в зимнюю ночь.

Идея такого «коротания» пришла в голову знакомому моим читателям по первой книге романа веселому командиру пэтээровцев, вернувшемуся недавно из госпиталя и вступившему в должность командира своей же возрожденной роты. Блеснув единственным золотым зубом и подмигнув собравшимся в блиндаже, он вдруг предложил:

– А что, ребятушки, неплохо было бы нам открыть в этой лобановской «грановитой палате» офицерский клуб?.. Миша, вижу по его глазам, не против, а наоборот... приветствует мою гениальную идею. Так ведь, Михаил? Что же ты молчишь?..

Миша безмолвствовал, потому что не находил идею обладателя золотого зуба гениальной. Она не на шутку испугала его, потому как он догадывался, во что превратится это новоявленное офицерское собрание. Но и сказать в категорической форме «нет» Миша не мог: для этого у него не хватило характера. Михаил Лобанов был к тому же слишком добр и слишком уважал старших товарищей, в особенности этого пэтээровца, героя Абганерова, получившего там тяжелое ранение и вот теперь, по излечении, вновь вернувшегося в свою роту – и куда? – в сталинградское пекло, хотя мог бы попроситься на другой фронт или вообще остаться в глубоком тылу, готовить там маршевые роты...

В общем, Миша промолчал. А старший лейтенант – он был тут старшим и по возрасту – расценил это молчание хозяина «грановитой палаты» как его несомненное согласие.

Я уже говорил, что к тому времени в районе Елхов установилось равновесие противоборствующих сил; шли тут бои местного значения, как они именуются в боевых сводках, их называют еще и затишьем. Временным, но затишьем. Им-то, этим затишьем, и воспользовался неугомонный заводила, командир роты противотанковых ружей, взявший на себя и заботу по проведению «клубных» вечеринок. Первая из них состоялась уже на следующий день: зачем же, рассудили офицеры, откладывать доброе дело! Быстро составился и кружок, наполовину из ветеранов полка, абганеровцев, как не без гордости называли они себя. В эту хорошо обстрелянную половину входил, кроме пэтээровца, командир роты связи лейтенант Дащенко, тоже недавно вернувшийся из госпиталя. Этого я хорошо знал, помнил, при каких обстоятельствах он был ранен. В первый же день, в самую тяжелую минуту нашего безуспешного наступления под Абганеровом, на окраине совхоза им. Юркина, лейтенанта Дащенко, исполнявшего тогда должность начальника связи полка, неожиданно вызвал к себе, на свой командный пункт, майор Чхиквадзе. Грозно спросил:

– Почему нет связи с первым батальоном?

– Не знаю, товарищ майор. Очевидно, порывы...

– Немедленно устранить!

– Товарищ майор, все люди вышли из строя...

Майор долго смотрел в глаза лейтенанта.

– Дащенко, мне нужна связь. Понятно?

– Понятно, товарищ майор.

– Идите.

...Дащенко, длинный, сухой, как жердь, с толстыми вывороченными губами, полз и полз вперед. Пуля ударила его в плечо. Он только поморщился и продолжал ползти. Он взял два конца провода и дрожащими руками, превозмогая нестерпимую боль в плече, связал их. Но в это время уже два осколка не то от мины, не то от снаряда впились в него.

Но об этом еще не знал командир полка майор Чхиквадзе, вновь разговаривавший по телефону с командиром первого батальона капитаном Рыковым...

Теперь Дащенко сидел в лобановском блиндаже, уютно устроившись на земляной кровати по соседству с Усманом Хальфиным, который по-прежнему считал Лобанова своим, хотя тот давно уже перешел в подчинение командира первой роты. Находился тут и сам ротный, но он из новеньких (прежний погиб). Неплохо себя чувствовал в этой компании и командир химроты, а также огнеметчик, коего никто прежде и не видел, да никто и не знал, чем же они занимаются, огнеметчики эти. Да и химикам ничего не оставалось, кроме проверки противогазных сумок у красноармейцев, которые стараются как можно скорее избавиться от самих противогазов, а сумки заполнить либо сухарями, либо галетами, либо чем-нибудь еще, что полегче. Не знаю уж почему, но никто из нас не верил, что немцы пустят в дело химическое оружие. Впрочем, химик и огнеметчик чувствовали себя в подземной хижине Миши Лобанова, как в своей собственной, во всяком случае – на равных с другими. Такое положение они обеспечили себе тем, что приходили на эту почти тайную вечерю не с пустыми руками: каждый из них приносил по бутылке не водчонки даже, а спирта, из чего в голову пэтээровца, великолепного выдумщика, пришла мысль использовать этот 96-градусный напиток для некоего спортивного состязания. Смысл его состоял в следующем.

Офицеры усаживались в один ряд на нарах – не более шести человек. Руководитель соревнования в маленькую баночку наливал двадцать пять граммов чистого спирта. И ты, соревнующийся, должен был опрокинуть ее в рот и, не запивая водой, назвать всех сидящих в блиндаже не только по имени-отчеству, но и по воинскому званию. Победителем объявлялся тот, кто, при соблюдении всех правил, назовет всю шестерку. Но победителей не было вовсе, потому что редко кому удавалось дойти до четвертого. Обычно человек начинал задыхаться и кашлять на втором из сидящих, а потом капитулировал, бешено схватывая стакан с водой. При этом все остальные подымали такой хохот, что, если б могли, стены блиндажа содрогнулись бы. Но они не могли, потому что их не было вовсе, стен: блиндаж был вырублен в земле так, что представлял глубокую и просторную пещеру, где боевые командиры могли порезвиться и дать волю своей фантазии. Не мог остаться в стороне от такой жестокой, в общем-то, игры и Миша Лобанов. Но первая же капля спирта отчего-то попадала ему в дыхательное горло, и бедняга, покраснев до синевы, начинал бурно кашлять, пытаясь поскорее подхватить стакан с водой и погасить синий огонек, вырывавшийся из его рта. А ведь ему, Мише, так хотелось стать чемпионом и удивить всех! Не стал. И, откашлявшись, решительно объявил:

– Довольно. Хватит, порезвились, и довольно. Лавочка закрывается. А вы, товарищ старший лейтенант, не обижайтесь, – обратился он к обескураженному пэтээровцу, – а поищите для своих забав другое место!

Но офицерам показалось, что Миша пошутил, и, дождавшись следующей ночи, они вновь припожаловали к нему, но, правда, гораздо позднее, когда Лобанов уже спал. Бесцеремонно растолкали. Миша подскочил, забрал испуганно:

– Опять пить?! – и... заплакал.

И вот только после этого «вечеринки» прекратились. Но, может быть, еще и потому, что южному флангу сталинградского фронта, то есть нашей 64-й армии, приказано во что бы то ни стало, чего бы ей это ни стоило, активизировать боевые действия, вести их и днем и ночью. И тогда все поняли, хотя не говорили этого вслух: назревает что-то очень серьезное, из ряда вон выделяющееся. Мы еще раньше удивились тому, что стрелковый корпус выдвигался, чтобы перейти в наступление у Купоросного, прямо днем, на виду у противника, хотя должен был бы это делать ночью. К чему бы это?

«К чему бы это?» – этими же словами Кузьмич заключил свой рассказ о второй истории, услышанной им в Бекетовке во время его поездки в тыловые подразделения по старшинским надобностям. Там он повстречал одну женщину, пробравшуюся каким-то образом сюда к своей сестре за целых двести пятьдесят верст из того села, откуда прибыли добровольцами в нашу дивизию медсестра Надя и ее юная односельчанка Валя-Сероглазка. Так вот... женщина рассказывала, что с левого берега Волги какую уже ночь переправляются войска, солдаты стучат во все избы, чтоб переночевать, а на рассвете отправляются дальше, куда-то на северо-запад. «И нету им, милая, числа, тем солдатикам! – восклицала, всплескивая руками, родственница. – И хоть бы крошку какую взяли! Уходя, тебе ищо оставят на столе банку консервов, тушенки мериканской, страсть какой скусной! Ну а ты-то как, Пелагея, с твоим малым? Голодаете, поди?» «Да нет, сестрица, красноармейцы тоже нет-нет да и подбросят то кусочек хлебца, то сахарку. Беда в другом, – пожаловалась младшая. – Сынка моего ребятишки прямо-таки со свету сживают...» «Да за что же они так?» «За што, за што?.. Да все за то же!.. Вздумалось моему дурачку мужу, царство ему небесное, назвать новорожденного не по-нашему, не по-русскому, а по-немецки – Адольфом. Теперь как увидют его ребятишки, так и орут: „Гитлер! Гитлер!“ Ну а он в слезы! Да и то сказать, откуда бы это муж знал, что где-то этот злодей, людоед такое имя носит?!»