– Вы впервые при дворе. Если пожелаете, я могу показать вам дворец. Обычно дам интересуют картины, – тон, которым было сделано предложение, не подразумевал отказа.

Но Рэйна и не собиралась отказываться. Пускай это неприлично – уединяться с незнакомым мужчиной после первого же танца, она и в самом деле хочет увидеть замок и не горит желанием оказаться в обществе тетушки. После каждого танца почтенная дама начинала обвинять племянницу в бестолковости и сожалела о потраченных деньгах. И в самом деле – танцует, а замуж не берут! А наличие трех незамужних дочерей только подогревало ее гнев: своих никак пристроить не может, а надо тратиться на племянницу! О том, что украденное наследство девушки с лихвой возместило все траты на годы вперед, тетушка предпочитала не вспоминать.

Незнакомец хорошо знал дворец: он не глядя сворачивал в нужные коридоры, и когда они оказались в картинной галерее, Рэйна окончательно запуталась – сама она бы уже не нашла обратного пути. Он подвел девушку с самой большой и яркой картине, занимавшей пол стены:

– Главная достопримечательность красного зала, его еще называют «зал Саломэ» – прижизненный портрет Саломэ Первой Великой.

Высокая черноволосая женщина в белом платье стояла на мраморной лестнице. Длинный шлейф струился по ступеням. Ее лицо, выписанное до мельчайшей черточки, казалось лицом фарфоровой куклы – в голубых глазах навечно застыла пустота.

Рэйна поежилась:

– Я бы не хотела, чтобы меня запомнили по такому портрету.

– Других не сохранилось, – пожал плечами мужчина, – все остальные – копии с этого, – но взглянул на нее с нескрываемым интересом, – А это Саломэ Вторая Тонкая. В ее правление дамы начали носить корсеты, чтобы не уступать тонкостью талии наместнице. Потом оказалось, что тугие корсеты при беременности приводят к врожденным уродствам у детей, и наместница запретила их. Дамы продолжали утягивать талии, но тайком. Тогда за ношение корсета начали ссылать в отдаленные обители, – он подвел ее к следующему портрету.

– Саломэ Третья Печальная. В народе говорили, что она оплакивает рано умершего возлюбленного, за которым вскоре и последовала, но на самом деле наместница страдала от болей в желудке и умерла от разлития желчи.

Рэйна не смогла удержать улыбку. Право же, этот кавалер разительно отличался от всех, с кем ей приходилось танцевать до сих пор. С девицами разговаривали о погоде и благотворительности, а не о беременностях и желудочных расстройствах.

– А это…

Девушка прервала его:

– Саломэ Четвертая Темная. Я не думала, что во дворце сохранились ее портреты. Я читала, что после того, как она умерла, жрецы Хейнара постановили обречь на забвение даже ее имя.

– Вы читали «Летопись темноты»? – С неподдельным удивлением переспросил ее спутник.

– Мой отец оставил мне в наследство несколько книг, – смутилась девушка, – и пока дядя не забрал их, я читала, – она покраснела, но не от смущения, а от гнева. Пускай книги ее отца были не самым подходящим чтением для девочки, дядя не имел права забирать их! Она давно уже смирилась с потерей своего небольшого состояния, но так и не смогла простить дядюшке отобранные книги.

– Хотел бы я знать, что он сделал с вашим списком летописи… это довольно редкая книга.

– Скорее всего, продал.

Рэйна подняла взгляд на портрет. У Саломэ Темной были черные волосы, темные глаза и усталое лицо. Художник не стал льстить наместнице – шестнадцатилетняя, на портрете она казалась много старше своих лет. Она сидела на стуле с высокой спинкой, прямая и напряженная, в черном платье, подчеркивающем белую, словно выбеленную мелом кожу.

– Она в черном.

– Она Темная, чему вы удивляетесь? А портрет… жрецы Хейнара, – в голосе собеседника прорезалась едкая желчь, – могут постановить все, что угодно, но за скрижали наместниц отвечают жрецы Аммерта. Никто не вправе вычеркнуть имя наместницы из скрижалей, даже если она поклонялась Ареду. Историю не переписывают.

– А мне кажется, портрет оставили здесь в предостережение. Посмотрите, ее словно огонь сжигает изнутри. Неудивительно, что она так рано умерла. Никто не захочет подобной судьбы.

И снова Рэйна заслужила заинтересованный взгляд своего проводника:

– Вы необычная девушка, сударыня. Пожалуй, я даже получу некоторое удовольствие от этой затеи, – сказал он задумчиво. – Однако нам пора возвращаться. Остальные портреты я покажу вам в следующий раз. Он не заставит себя ждать.

Смуглый незнакомец отвел девушку в бальный зал и оставил стоять у той же самой стенки, удостоив тетушку быстрым коротким кивком. Как только он отошел, почтенная дама в изнеможении обмахнулась веером:

– Что, что он тебе сказал, о чем вы так долго разговаривали, где вы были? – Вопросы сыпались, как горох из дырявого мешка.

– Мы смотрели портреты, тетушка. И ничего больше. Я очень устала. Когда мы поедем домой?

Обычно после этого вопроса тетушка взвивалась стрелой и объясняла неблагодарной племяннице все, что она думает и про нее, и про ее столь же неблагодарных родителей, посмевших не забрать дочь с собой в посмертие. Но сейчас она склонилась в глубочайшем придворном реверансе, успев подтолкнуть Рэйну, вынуждая ее последовать своему примеру. Перед ними стояла светловолосая женщина в белом платье.

Наместница приветливо кивнула дамам, позволяя подняться:

– Вы супруга моего виночерпия, не так ли, госпожа Доннер? А это ваша дочь?

– Племянница, ваше величество. Мой супруг взял к нам в дом сироту, из милосердия, он ведь сама доброта! Бедная девочка, она осталась без гроша. Несчастное дитя, ее отец, вы знаете, был капитаном в армии, погиб на границе, не оставил дочери и медяка.

Рэйна медленно заливалась краской, но наместница, похоже, совсем не слушала тетушкин лепет. Она подняла лицо девушки за подбородок, вглядываясь в ее черты:

– У тебя красивые глаза. Надеюсь, ты будешь счастлива, девочка, – Саломэ сказала эти слова искренне, с таким жаром, словно хотела убедить в их истинности в первую очередь саму себя.

Наместница ушла, тетушка взволнованно причитала, пары кружились по мраморному полу, а Рэйна стояла, прислонившись к колонне – голова раскалывалась от боли. Что-то происходит… она не понимала, что, но чувствовала себя в ловушке. Казалось, что каменные стены зала, увешанные роскошными гобеленами, надвигаются на нее, сжимаются, еще чуть-чуть – и раздавят в своих объятьях.

После бала прошло три дня, три самых спокойных и счастливых дня в жизни Рэйны. Тетушка внезапно решила, что девушка переутомилась и нуждается в отдыхе, в том числе и от любящих родственников. Рэйна и в самом деле мучалась головными болями, но никогда раньше ее страдания не находили отклика – мигрени почтенная супруга придворного виночерпия считала роскошью, непозволительной для бесприданницы.

Одиночество оказалось лучшим лекарством – боль утихла, привычно затаившись в области затылка, и Рэйна наслаждалась покоем, в душе опасаясь, что эти благословенные дни всего лишь затишье перед бурей. Терпение дядюшки на исходе, так же, как и бальный сезон. Он найдет способ избавиться от бедной родственницы.

В лучшем случае она окончит свои дни в обители, в худшем… девушка упрямо сжала губы. Она скорее пойдет в служанки, чем выйдет замуж за того, кто согласится взять ее без приданого, чтобы оказать услугу дяде. Какой-нибудь купец, за право поставлять вино ко двору… До сих пор дядя надеялся найти племяннице дворянина, но ей уже двадцать три года, и лучше свояк-купец, чем старая дева на шее.

Рэйна подошла к окну, выходившему в маленький садик за домом, распахнула ставни и вдохнула влажный воздух: похоже, тот бал был последним в ее жизни. Тетушка потому и оставила ее в покое, что все уже решено. Жаль… она так и не увидела дворец. Смуглый кавалер намеревался показать ей остальные картины в следующий раз. Девушка усмехнулась: следующего раза не будет. А ведь она даже не спросила, как его зовут.