С ума сойти! — такие разговоры помогли. Как только оккупанты вошли в Ригу, так сразу же Вилиса Витола разыскал редактор «Черной газеты» Брюнер и предложил пострадавшему фашисту вернуться на прежнюю должность. Bitte schön!

— Это один из наших! — утверждал Брюнер в разговоре с начальником гестапо. — Мы будем использовать его как осведомителя.

Вилиса Витола назначили старшим наборщиком, к тому же велели ежедневно ходить за информацией к генеральным директорам и прислушиваться к тому, что болтают эти фашистские ставленники. Так Витол добывал исчерпывающие данные о положении на фронте, о стратегических замыслах. Вечером Вилис Витол передавал эти сведения связным, а редакторов радовал победами на Восточном фронте. Это была двойная игра, опасное дело, но после всего, что уже было пережито, такое задание казалось Витолу заурядным. И лишь когда редакторы уже навострили лыжи, решив прихватить с собой Витола, ему пришлось прибегнуть к некоторой хитрости: как только господа уселись в вагон, он выскользнул через противоположную дверь, добежал до Аполло Новуса, где дежурил старый Анскин, и попросил убежища. Один из связных уже заранее предупредил насчет наборщика из «Роты», и Анскин, человек честный, сдержал слово: спрятал в бункере, да так, что вначале никто и не заметил незнакомца.

Последняя инструкция, полученная Витолом по радио, была весьма краткой: уберечь типографию от разрушения. Дождаться уполномоченного и сдать ему объект.

Звучало это просто и внушительно: сдать объект! Как новостройку — приемной комиссии. Ну, а если бы туда угодила зажигательная бомба, тогда как? И вспомнился ему Вершитель Судеб из поверий древних латышей. Тот самый, что вытащил Вилиса Витола из ледяной воды Гвадарамы (в обличье горного пастуха), тот, что втащил его в бункер электриков (в обличье Анскина).

— Э’извиняюсь, мы еще поживем, — сказал Вилис Витол, устроился поудобнее в своей нише и немного вздремнул…

Солнечное и прохладное октябрьское утро. За высокой каменной оградой слышны голоса и ритмичный шаг. Разговаривают спокойно, шагают в ногу. Стало быть, они пришли!

Вилис Витол пробирается через двор и отправляется ждать уполномоченного, чтобы сдать объект. Последнюю, полученную им инструкцию он выполнит с честью: будет стоять и ждать, пока не явится какой-нибудь полковник или генерал. По меньшей мере, полковник — дело слишком серьезное.

Уже издали Вилис Витол замечает подъехавший к «Роте» армейский вездеход. Мужчина в долгополой серой шинели стоит возле забаррикадированной двери и не знает, что предпринять. Подойдя поближе и приготовившись к торжественному рапорту, пораженный Витол видит, что никакой это не генерал и даже не полковник, а — просто-напросто — поэт Карлис Сармон, Кажа!

— Да это же ты, старый хрыч! — вопит Витол, заключая в объятия старинного друга. — Сколько лет, сколько зим! Немцы едва успели удрать, а ты уже ломишься в двери редакции.

— Я должен принять рапорт, — не моргнув глазом, говорит уполномоченный Карлис Сармон. — Фамильярности потом! Ну как? Все в порядке?

— Да разве ж я знаю? Сам видишь: забаррикадировано на совесть. Какой-то сурок крутится на вездеходе возле дверей, а внутрь попасть не может…

— Я попросил бы без шуток! По крайней мере, для начала. Что с типографией?

— Это мы сейчас увидим, — говорит Витол и ведет Карлиса Сармона во двор, ко входу в подвал. Вилис Витол отпирает дверь, и оба они устремляются вверх по лестнице — в типографию. Когда-то там находилась редакция «Коммунара».

— Братцы! Да тут же все точь-в-точь как тогда, когда мы эвакуировались, — восторгается Сармон. — В помещении чистота, машины блестят и сверкают, и — целые рулоны бумаги. Вилис, ты просто чертов парень!

— Поскольку мы оба чертовы парни, то давай-ка возьмемся за дело и по горячим следам выпустим газету! Ты сочини передовицу, добавь к ней сообщение Верховного Главнокомандования, а я все это наберу и тисну!

— С ума ты сошел! Без разрешения мы даже не имеем права находиться в этом помещении, где столько бумаги и шрифта! — испуганно говорит поэт. — Газету будут делать другие. Из Даугавпилса уже выехали сотрудники редакции, скоро они будут здесь. Пошли, пошли! — торопит Сармон. — Нечего задерживаться, тут еще воняет фашистами. Надо будет сделать дезинфекцию!

Кажа волоком вытащил своего друга из типографии. У него, видите ли, совсем другие обязанности и задачи, но, как бы то ни было, Вилис должен поехать вместе с ним: такова инструкция, полученная поэтом в Даугавпилсе.

— Каковы же твои обязанности? — спрашивает Витол.

Сармон уполномочен реорганизовать художественные организации и назначить временных руководителей на местах.

— На местах? — удивляется Витол. — На каких местах?

Оказывается, это такое выражение, под которым подразумеваются все художественные организации и учреждения вообще. Управление хочет срочно выяснить, что произошло с театрами. Сармон уже побывал в опере, встретился со старым Салнынем, нотным библиотекарем. В Риге остались почти все солисты, частично оркестр и хор. Только дирижеры сбежали, ну да бог с ними! Не найдется, что ли, таких, которые умеют руками «pamahat». Один сегодня утром уже прибежал и потребовал «Банюту», говорил, что это будет ослепительно. Так что за оперу нечего беспокоиться!

— Хуже обстоит дело с театрами, — говорит Карлис. — В один я уже успел заглянуть. Швейцар только руками развел: с десяток актеров, да и те не показываются. Какой-то болван переполошил всю труппу: вот они и подались в Вентспилс и Лиепаю; торчат теперь в этом самом котле. Эх! Райнис был бы поражен в самое сердце, доживи он до этого. Ведь он же выпестовал этот театр. Попомни мое слово, Вилис: погибнет целое поколение латышских актеров. Для кого они будут играть на чужбине? Для самих себя? Сначала, быть может, погоношатся, а потом расколются на отдельные клики и обрастут дилетантизмом, разве ж мы их не знаем! Как сквозь тьму и как сквозь тени, как сквозь поздние туманы, может, и вспомнит старшее поколение эти, когда-то столь знаменитые имена. Плакать хочется, Вилис. Я надеюсь еще только на Аристида Даугавиетиса. Салнынь думает, что Аристид должен быть в Риге. Но я боюсь за сам Аполло Новус и за актеров: говорят, в том квартале зверски взрывали и жгли, такие у нас данные.

— Данные сильно преувеличены, — говорит Вилис Витол. — Последние трое суток я там в подвале скрывался. Анскин охранял крышу, а актрисы блины пекли.

— Что, Анскин жив? И актеры? Все?

— Не знаю, все ли. Но Талею я видел, Юхансона тоже. Бока промелькнула, Эрманис.

— Вилис, ты просто чертов парень! Садись в машину, двинем в Аполло Новус. Товарищ шофер, прямо и направо, это тут же за углом. Мне все надо увидеть самому. Или, как у нас теперь говорят: «Выяснить положение на местах», после чего «принять меры». Как? Ты не понимаешь, что значит «принять меры»? Это значит, что с сегодняшнего дня тебе придется взять на себя обязанности временного руководителя — комиссара Аполло Новуса. Не хватает людей… Заткнись! Что? Ну, наборщиками теперь пусть поработают другие. Пусть работают те, что не испачкались в «Коричневой газете».

Они уже подъехали к главному входу Аполло Новуса и собираются выходить.

— А теперь за дело: застегни рубашку. Ты назначен временным директором театра, сейчас я представлю тебя персоналу.