Как было на самом деле, я узнал, побывав в гостях у школьного учителя. Вот что он рассказывал:

— Старый Межсарг привел ко мне своего сынишку поздней осенью. Занятия в школе шли уже полным ходом. Оказался живой и проворный мальчик. Его интересовало буквально все. Прослышав, что я обучаю двух своих олухов игре на фортепьяно, малыш Межсарг пристал ко мне как банный лист: покажи да покажи, как на черных и белых клавишах играют. Ладно, решил я, буду заниматься со всеми тремя сразу. С новичком пришлось повозиться специально: ставил руку, задавал упражнения для разработки пальцев, с нотами познакомил и начатками теории. Все эти премудрости мальчик одолевал с такой легкостью, словно они были известны ему заранее. Через месяц малыш Межсарг бойко играл простейшие гаммы, упражнения Ханона и арпеджо. Умолял разрешить ему сыграть сонатину из «Школы фортепьянной игры» Дамма — ту самую, что разучивал мой старший сын. Что ж, пускай соревнуются… В два месяца он обошел моих балбесов по всем статьям (они бренчали на фортепьяно уже третий год). Ну что сказать — талант за деньги не купишь! Как лето, я своим — каникулы, а малышу Межсаргу — трижды в неделю уроки фортепьянной игры, так ведь его и после обеда не выгнать было из класса (там стоял наш старый школьный рояль), он без конца разучивал заданные на дом пьесы. Сама игра, видно, доставляла ему удовольствие, по крайней мере понукать его не приходилось. Мальчик совершенно самостоятельно освоил маленькие вариации c-dur. Я давал ему все более трудные композиции, заставлял по меньшей мере полчаса в день посвящать гаммам и этюдам. Через год малыш Межсарг окончил школу (на сплошные тройки, но я его за это не виню). У меня уже не было ни малейших сомнений, что передо мной необычайно одаренный (может быть, даже гениальный?) музыкант, о котором однажды заговорит вся Европа. Вы смеетесь? Ну погодите, увидим, еще встретимся…

Я и отцу его — Янису Межсаргу — сказал это с глазу на глаз (мальчишка о нашем разговоре не догадывался). Чтобы дать сыну первоклассное образование, сказал я, не следует останавливаться ни перед какими затратами. Межсарг тогда был еще в силе, деньжата у него водились, и он не возражал, чтобы сын продолжил учебу. Условились ближе к осени отвезти мальца в Ригу, авось удастся пристроить в консерваторию.

Сказано — сделано… Мальчишку без возражений приняли на первый курс и зачислили в фортепьянный класс к знаменитому профессору Н. Профессор Н. — австрийский подданный — слыл прекрасным педагогом. Общаться с новым питомцем, который по-немецки понимал с пятого на десятое (в табеле твердая тройка), профессору было нелегко, но наперекор всем трудностям он сумел в два семестра подготовить мальчика к следующему курсу. Это было настоящее чудо, сенсация в педагогике.

Тотчас, конечно, объявились завистники и недоброжелатели. Деканат, а также некоторые педагоги фортепьянных классов — те, кто чувствовал себя ущемленным в тени профессорской славы, добились того, что в новом учебном году правительство демократического центра уволило иностранца от должности. Малышу Межсаргу порекомендовали перейти в класс к другому педагогу. Но профессор Н., который был весьма высокого мнения о своем воспитаннике, предложил юному таланту поехать с ним в Вену, в консерваторию, где глубокоуважаемому педагогу по просьбе академического кураторского совета предстояло принять на себя руководство занятиями по классу фортепьяно. Янис Межсарг должен был решиться — то ли снаряжать сына в дальнюю дорогу, то ли… Текла весной умерла. Часть хозяйства ликвидирована… Что делать? Как поступить?

Атис Сизелен составил смету, включив в нее путевые издержки, плату за обучение, расходы за прокат инструмента, кошт и постой, — получалось, что хозяину хутора Межсарги придется ежемесячно высылать сыну триста латов. В переводе на австрийскую валюту вроде выходило меньше. «На такие деньги за границей влачат жалкое существование», — сказал карлюканский лесничий. Он много путешествовал, и ему можно было верить.

Атис Сизелен организовал в Общественном собрании благотворительный вечер. Чистая прибыль — в пользу преуспевшего в усердии юноши. По крайней мере наберет денег на дорогу. Больше ничем школьный учитель порадеть ему не мог.

Основную ношу пришлось взвалить на свои плечи отцу, и Янис Межсарг сделал это безропотно, хотя в последнее время имел вид осунувшегося и бесконечно уставшего человека. Но под влиянием наставлений Атиса Сизелена старик уверовал, что его сыну уготована необыкновенная судьба и что парень, безусловно, не упустит своего счастья, поскольку терпением обладает чрезвычайным. «Дожить бы до того времени», — с тревогой думал Межсарг.

— Слава господу, дожил ведь! Сбылось… С золотой медалью окончил. Профессор! Кто знает, каким он стал? — Старик не видел сына целый год. — Верно, и с виду настоящий профессор? Господи боже мой, завтра ведь первое июля! Мальчик вот-вот прибудет! — На радостях он позабыл о своих неприятностях — что там нотариус, что векселя! — Надо срочно заняться инструментом. В телеграмме как сказано: только экстра, только «Rönisch»!

Этот гроб они уже два лета подряд брали напрокат у Крипена — владельца салона музыкальных инструментов в Берзайне. Но где теперь взять деньги? У Межсарга за душой ни сантима, а жалованье выдадут лишь в конце июля. И продать-то нечего. Расставаться с рысаком нельзя — обходы останутся без присмотра. Сенокос уже заканчивается, а они с Фицджеральдом успели свезти в сарай лишь пару возов сена. Нет, коня и роспуски продавать никак нельзя. Подзанять у кого-нибудь на пару недель? И верно, не приедет ведь мальчишка домой с пустыми карманами.

За «Rönisch» Крипен берет двадцать пять латов в месяц. Перевозка ничего не стоит — из Берзайне Фицджеральд дотащит на роспусках эту рухлядь за два-три часа. Итак, решено: надо занять где-нибудь латов пятьдесят — шестьдесят. Под выдачу жалованья, и ни днем больше, честное слово!

Янис Межсарг вспомнил о богаче Конраде, владельце хутора Калнаверы (принадлежит ему и ткацкая фабрика). До его роскошных владений рукой подать: вдоль берега Скальупе да через лес. Три, от силы четыре километра. Конрада, сына смидского мельника, Межсарг знал с детства: вместе учились в Звартской волостной школе. Дружить, правда, не дружили, уж больно заносчив был мельников сынок, а повзрослев, и вовсе загордился, высокомерным стал. Но было одно обстоятельство, которое придавало Межсаргу смелости, подталкивало его обратиться за ссудой именно к Конраду. Хозяин Калнаверов напросился когда-то по пьяной лавочке в крестные к его сыну, и то ведь — даже в метрическую книгу позволил вписать черным по белому свое имя. Дело было двадцать четыре года назад, во время большой охоты… На территории его обхода, по эту сторону Скальупского утеса. Конрад только что уложил отличного самца косули и на радостях хлебнул порядочно аллажского кюммеля. Тут подъехавший верхом на лошади берзайнский доктор Ленц известил честную компанию, что в городской клинике у лесника жена родила наследника.

Возопили «ура», откупорили новую бутылочку тминной, и Конрад, подняв стакан, во всеуслышание заявил:

— Янис! В честь нашей старой дружбы и этого дикого козла, которого ты выгнал прямиком на меня, желаю быть крестным твоего первенца. Ура!

И еще бутылочку кюммеля откупорили.

Янису ничего другого не оставалось, как согласиться, хотя за такого кума он и гроша ломаного не дал бы. Так оно и вышло: Конрад знать ничего не хотел о своем крестнике. Ах, нет, однажды все-таки… Пастух ему понадобился. Послал в Межсарги батрачонка сказать, чтобы крестник приходил к нему скотину пасти. Пастушка — старуха Лизе — схватила рожу на ноге.

За недельную работу крестнику не дали ни сантима. Обедать и то не звали. Нет, как-то раз все же поманили на кухню и угостили миндальным пирожным. Зато в другой раз молодая жена Конрада (как же ее величать — кумой, что ли?) выбранила почем зря и к тому же велела выпороть. Когда в полдень коровы на лугу залегли, малец столкнул в хуторской пруд свиное корыто — получилась довольно удобная лодочка. Тут откуда не возьмись Юлиана, трехлетняя дочка Конрада. Привязалась — посади ее в лодку да покатай. А эта немка, мать девочки, увидала, что происходит, и ну вопить истошным голосом: