И тут Зинаида услышала знакомый голос, раздавшийся внизу у реки.

— А-у! Зина! — аукал Цал.

Ага — ищет; значит, чувствует себя виноватым…

Чтобы продлить страдания Лаймона, Зинаида решила не откликаться. Немного погодя он позвал снова:

— Зина! Из-ви-ни!

«Это уже куда лучше, — подумала Зинаида, — но все еще недостаточно, чтоб простить тебя, жалкий коротышка. Вот когда крикнешь в третий раз, тогда, может, и отзовусь».

Затаив дыхание, Зинаида прислушивается, ждет. А Лаймон, неизвестно почему, больше ее не кличет. Проходит минут десять, проходит полчаса… Наверняка возвратился в Калнаверы. Мерзавец! Ему все равно, что с нею станет!

Слышно, как играет джаз-банд и гомонят гости. Где-то в саду смеется Вальтрауте.

«О моем исчезновении они и знать больше ничего не хотят, — сердится Зинаида. — Как можно веселиться, когда ближний в беде…» В беде? Беды пока еще не случилось. Но Зинаида вот-вот передумает и спрыгнет в омут. А кроме того, в лесу полно волков и медведей…

Вперед! Зинаида решительно направляется по тропинке навстречу опасностям. Вспугивает парочку пернатых, уже устроившихся на ночлег. Птицы с шумом поднимаются в воздух, но какая же это опасность? Зина ждет чего-то будоражащего, щекочущего нервы.

Вдруг за лесом послышался сильный шум, ауканье.

— Пошла потеха! — удовлетворенно прошептала она и остановилась, прислушиваясь.

Со стороны Калнаверов доносились крики — звали ее, упрашивали. Можно было различить отдельные голоса. Тот, который блеет, э-э-у! — это лесничий. А эта пискля: «Зи-и-на!» — определенно тетя Изабелла. Почему молчит Лаймон? Все вопят и причитают, а он молчит…

— Ну, погоди! — погрозила Зинаида и тотчас кинулась в кусты.

Показалось, что по тропе навстречу движутся двое. Зинаида поспешно углубилась в чащу. Пока глаза привыкают к темноте, надо обдумать, как действовать дальше.

«Взберусь наверх и хорошенечко спрячусь в кустарнике», — решила она.

Аукающих полон лес. Слышно, как по большаку проезжает автомобиль. Это их «фиат», по гудку узнала… За полицией побежали, вот здорово! Хи-хи!

Зинаида очень довольна собой. Осторожно пробирается она через просеку. Такая отважная, такая неуловимая! Длинным платьем цепляет шишки, валежник, волосы полны хвоинок. К тому же сломались каблуки у туфелек. Ну и пусть! Она бежит все дальше, ибо за ней гонятся преследователи. По крайней мере ей так хочется. Скорее, скорее прочь отсюда!

Крики позади нее слабеют, становятся неясными и наконец окончательно стихают. Теперь — хватит с них! Сейчас Зина вернется в Калнаверы, подкрадется к окну, закатит глаза и сыграет с ними потрясающую шутку. То-то будет смеху!

Зинаида поворачивает назад.

Над лесом собираются темные тучи. Приближается гроза. Надо торопиться. Побыстрее бы выбраться на тропинку, только ничего не видно. Стемнело.

«Почему не играет джаз-банд, почему они больше не горланят? — досадует Зинаида. — Знать бы, в какую сторону идти».

Налетает ветер. Раскачиваются ветви елей. Уже ничего не слышно, кроме однообразного шума леса. Вдали вспыхивают зарницы…

— Слава богу, гроза еще далеко, — успокаивает она себя, — теперь надо бежать во всю прыть.

Вот она, опасность, которую так искала Зинаида. Ясно как божий день — она заблудилась. Посреди леса. В грозу. Темной ночью!

Несчастная наугад пробирается вперед, падает… Дважды набивает шишку на лбу, но не плачет. Стискивает зубы, сдерживает слезы.

Зинаида не помнила, как долго она плутала по лесу. Но вдруг густое полыхающее небо посветлело и ели расступились. Она вышла на опушку. В коротком свете молний заприметила несколько строений невдалеке.

— Я спасена! — прошептала она и, скинув туфли, в одних чулках побежала в ту сторону, где виднелись очертания крыш.

Это был обыкновенный крестьянский двор. Ощупью добравшись до крыльца, Зинаида принялась что есть силы колотить в дверь и звать хозяев. Ни души! «Крепко спят, наверное», — решила она, обошла кругом и постучала в окно. Стучала она довольно долго. Все напрасно! Пустой, заброшенный дом…

В эту минуту дождь хлынул как из ведра. Зинаида спряталась под навес. Что же делать? Приглядевшись, она заметила на противоположной стороне двора широко распахнутые двери.

— Там, должно быть, сарай, — сказала она себе. — А в сарайчики крестьяне летом свозят сено. Зароюсь в сено и переночую, иного выхода у меня нет.

Отцу Зинаиды принадлежит хутор на реке Гауе, потому дочь неплохо знакома с романтикой сеновалов. Она забралась в стог, укуталась попоной и тотчас уснула. Около полуночи беглянка проснулась от необычного шума. На двор, громыхая, въехала крестьянская телега. Лошадь остановилась у самых дверей сенного сарая, во дворе послышались мужские голоса. Говоривших было двое. О чем они толковали, Зинаида разобрать не могла, но вдруг ее охватил дикий страх.

«Это разбойники, — решила она, — а хутор — воровской притон».

Зинаида замерла и притаилась, сдерживая дыхание. Один из разбойников зашел в сарай, принюхался и сказал:

— Черт возьми, Марис! Тут пахнет барышнями.

А второй разбойник ответил ему:

— Я, батя, вчера сушил тут выстиранный пуловер. Этот запах, к твоему сведению, именуется «Wiener Blut». Чем дешевле одеколон, тем дольше воняет, старая истина.

Тут первый разбойник проворчал что-то, а тот, который назвал его «батей», зажегши посреди двора фонарь, распряг и отвел в стойло коня. Старик еще раз зашел в сарай, чтобы понюхать воздух, но молодой позвал его в дом и запер входную дверь. Слава богу, обошлось…

«Как только солнце взойдет, незаметно удеру, — решила Зина и закуталась плотнее в попону, потому что ее трясло от страха. — Должно же быть поблизости жилище честных людей. Попрошу их, чтоб отвезли меня назад в Калнаверы».

Отец с сыном возвратились из Берзайне глубокой ночью. На обратном пути завернули к Атису Сизелену. Марис непременно хотел завезти своему первому учителю фортепьянной игры контрамарку на концерт в среду. Атис Сизелен не желал отпускать дорогих гостей. Марис должен явить свое искусство, к его услугам старое школьное пианино, на этом инструменте он упражнялся десять лет назад, извлекая первые звуки. Старый учитель взахлеб рассказывал, как это было… Когда же наконец отец и сын собрались в дорогу, налетела буря, пришлось подзадержаться. Дождь все лил и лил, и дорога совсем размокла. В Межсарги они притащились только после полуночи.

Марис сразу пошел спать. Вставать ему спозаранку, шлифовать концертную программу, в последние два дня он почти не подходил к фортепьяно. Что правда, то правда.

Спал он как убитый… Встал, открыл окно и принялся за силовую гимнастику. Утро чудесное! Трава во дворе и приречные луга обсыпаны серебром, вчерашняя гроза смыла зной и пыль, воздух как парное молоко — теплый и душистый.

Он сел за фортепьяно, стал повторять пять вальсов Шопена, которые задумал играть во втором отделении концерта.

H-moll… си минор: тональность, специально созданная для воспевания радостей и страданий любви (короче говоря — два диеза романтиков). Оба эти понятия чужды Марису, они существуют для него только в музыке. Поэтому он счастлив и независим. Музыка — его единственная возлюбленная. Женщин Марис презирает, так как они тянут за собой воз неприятностей: маленькое венчаньице, маленькие детки, маленькие проблемки, маленькая дачка в маленьком поселке, маленькие рецензии и маленькие драмы, а также отнюдь не маленькие хлопоты и заботы… Только отринув все мелочное и незначительное, можно прийти к великому и возвышенному. Ведь одинок же идущий в гору. Не возьмет же он с собой ни жену, ни детей. К сияющим вершинам могут, конечно, карабкаться и несколько одиночек сразу, безопасности ради в одной связке… Но Монблана достигнет лишь один из них, иначе какой же это подвиг… Des-dur сверкает серебром, как снег на горных пиках, от него веет бодростью и чистотой, возникает желание дышать полной грудью, и смеяться в полный голос, и ликовать…