Но нам разглядывать улов некогда. Мы снова заводим строп, выбираем через стрелу остаток сети. И еще три тонны на палубе. Рыбы — по колено.

Ее нужно рассортировать, разложить по ящикам — и в трюм. Да поскорее, пока не завяла, — жара набирает силу.

Тралмастер с Генкой выстукивают кухтыли — не расплющило ли их давлением? Растянув трал над палубой, осматривают сеть — не порвало ли? Как не порвать, — только, слава тебе, дыры невелики.

Матрос на траулере тоже не просто морской маляр да морской грузчик. Помимо «веревочной науки» — такелажа и обычных судовых механизмов — грузовых лебедок, стрел, брашпиля, он еще должен уметь работать на сете- и ярусовыборочных машинах, на траловой лебедке и на шпиле, уметь настроить, поставить, выбрать и отремонтировать снасть, рассортировать, обработать и погрузить рыбу. Только постигнув все это, получаешь право называться, как значится в судовой роли, «матросом-рыбаком первого класса».

— Готовы! — кричит Василий, задрав голову к рубке.

Судно снова ложится на циркуляцию. Швырнув в море куток, мы разбегаемся по местам, подключаем доски. Снова ревет лебедка, разматывая ваера. Снова Генка с Василием стоят у вращающихся барабанов, стиснув рычаги тормозов. Стопор — и тишина. Над судном поднят черный шар: «Иду с тралом».

Пока мы ставили трал, на палубе соорудили разделочный стол — длинный желоб на ящиках вместо ножек. На сортировку выползают все — и первый помощник Кандилыч, и непоседливый Санин негритенок Мануэль, и шепелявый, неуклюжий кок Нельсон, и длинный худой Хуан, которого все наши кубинцы иронически зовут Маринеро — «Моряк». На Маринеро майка с эмблемой профсоюза пекарей, но у нас он учится на рыбмастера. В море Маринеро впервые и боится его куда больше пуль, которые не раз свистели у него над головой во время охоты на «гусанос», заброшенных в джунгли американцами. Но рыбмастеров на Кубе не хватает, и если революция приказала: «В море!» — значит, в море.

Вильфредо и Лазаро в высоких резиновых сапогах, по колено в рыбе, подают ее на стол сачком на древке — «зюзьгой». Остальные стоят по обе стороны желоба и разбирают ее по сорту и виду, — мелкая к мелкой, крупная к крупной, серая к серой, красная к красной. Каждая в свой ящик.

Рыба здесь непривычная. Вот серебристо-серый ронкадор, по-испански «ронка», некрупная, отдаленно напоминающая пресноводного окуня, только без поперечных полос. Ронки в тралах больше всего.

За ронкой идет горбыль — «паханау». Плотное серебристое тело с синими полосами на боку и горбатой спиной.

Часто попадается гигантский окунь — мерроу, или «черна». Цвет у него шоколадно-оливковый, нижняя челюсть выдается далеко вперед, — как говорят ихтиологи, «рыба обладает нижним ртом». А зубья во рту что частокол. Мясо у мерроу нежное, вкусное. Но еще вкуснее лутьяны, розовые, с круглым белесым животом. Мерроу и лутьяны бывают килограммов до сорока — пятидесяти. Таких Осмундо с Нельсоном оттаскивают в сторону и потрошат, — иначе они могут испортиться, у нас морозилки нет, всего лишь охлажденный трюм.

Иногда появляются в трале и акулы. Если сельди на Кубе не знают и поэтому не едят, то акула, напротив, рыба промысловая, гаванский рыбзавод охотно ее принимает. Но мы предпочитаем вместо трюма отправлять акул за борт — против предубеждений бывают бессильны и самые веские убеждения.

Лазаро вытягивает из-под ног длинную, как палка, штуку. Тоже, оказывается, рыба. Нос вытянут дудочкой, глаза чуть не посередине тела, а хвостовой плавник удлинен тонким, как волос, отростком.

— Что это, Лазаро?

Он выпускает из рук «зюзьгу», запрокидывает голову, подносит рыбу к губам на манер трубы и начинает перебирать по ней пальцами.

— Рыба-флейта!

Вильфредо, размахнувшись, швыряет за борт какой-то черный блин. Точно такой же попадается мне под руку. Круглое, словно полумесяц, черное тело усеяно мелкими желтыми крапинками и сплюснуто с боков. Спинной и брюшной плавники — края полумесяца, между ними хвостик. Плавает рыба, изгибаясь всем телом. За черный цвет кубинцы прозвали ее «негрито».

Походит на нее и рыба-бабочка. Только она поменьше и одета не так мрачно — ярко-желтое платье украшено белыми, красными и розовыми полосами.

Если взглянуть на негрито или бабочку спереди, то увидишь тонкую вертикальную полоску — так они сплющены. Это служит им средством защиты. Представьте себе, только что тут было большое круглое тело, а повернулось — и слилось в линию. Не сразу угадаешь в этой линии порядочную рыбу.

Но забавнее всех кузовок, весь закованный в треугольный костяной панцирь. Основание треугольника — брюхо, вершина — спина. Над каждым глазом по рогу, за что и зовется «корова». Все тело у кузовка неподвижно. Шевелится только хвостик да моргают тонкие, словно реснички, грудные плавники, и тупо ворочаются под рогами глаза. С таким вооружением большой скорости не достигнешь, но так уж устроен мир, — под мышкой сразу два арбуза не удержишь. Природа решила, раз за акулой кузовку все равно не угнаться, броня верней.

У многих тропических рыб есть еще и химическое оружие. В слизи, покрывающей тело, или в железах у основания игл на жаберных крышках, в спинных плавниках таятся яды различной силы. Иногда укол обойдется долго не заживающей царапиной, а иногда дело может кончится местной гангреной. Так что брать рыбу нужно умеючи.

Рене, например, продвигает ронкадора по желобу не рукавицей — ее проколоть ничего не стоит, — а дощечкой. Если рыбу нужно отбросить в сторону, он берет ее снизу за живот, под брюшным плавником. Рене, как наш третий штурман Педро, воспитывался в рыбацкой семье.

Педро давно уже вышел в рубку вместо старпома. Ушла отдыхать и вахта второго механика. А мы все стоим за столом, все новая и новая рыба течет по желобу, падает в ящики.

Солнце пропекает сквозь одежду, обжигает незащищенные полоски кожи. Время от времени приходится менять место, чтобы подставить ему другой бок. Самое золотое местечко — в узкой тени от мачты. Она колеблется, покачивается на волне, и когда тень падает на тебя, испытываешь огромное облегчение, — солнце давит на тело, как горячий утюг.

Мачадо явно устал набрасывать «зюзьгой» рыбу — на солнце она обсохла, слиплась. Микулин хлопает его по плечу:

— Назюзьговался, старик?

Он обливает рыбу из шланга забортной водой и становится на место Мачадо. Тот подходит к столу и запевает во весь голос залихватскую песню. Кубинцы с хохотом подхватывают припев, — видно, соли в песне не меньше, чем в морской воде.

Генка, отбирающий рыбу прямо с палубы, — им с тралмастером не хватило места за желобом, — неодобрительно хмурится: работать — так работать, а петь — так петь.

В этом трале пришло много креветок — и крупных, с толстым хитиновым панцирем, и таких прозрачных, что видно, как переваривается в них пища. Дергая шейками-хвостиками, они пытаются выбраться из-под рыбы. Их откладывают кучкой в сторону, — что может быть вкуснее только что вынутой из моря креветки!

Крабы здесь тоже странные. Круглые, с плоскими, узорчатыми, зазубренными клешнями. Плотно прижав их ко рту и глазам, они становятся неотличимы от ракушек.

Судно идет, оставляя за собой шлейф из выброшенной за борт сорной рыбы. Черные спины акул то кружат в отдалении, то подходят совсем близко. Со слабым всплеском исчезают с поверхности самые лакомые на акулий вкус куски, — даже эти алчные и всегда голодные морские гиены сегодня разборчивы, как князья на пиру.

Откуда-то из толщи воды поднимаются плавучие крабы и крабики, цепляются за хвост плывущей на боку рыбы, вгрызаются ей в брюхо. Клешни у этих крабов тонкие, как маникюрные ножнички, на лапах — лопасти, сзади тонкая шейка, вроде хобота, она помогает им двигаться в воде по рачьему способу — пятясь.

Но самое странное — ни единой чайки за кормой. Вместо них какие-то большие черные птицы с раздвоенными хвостами. Они парят на широких крыльях, внезапно устремляются вниз, на лету подхватывают с поверхности добычу. Их черные длинные шеи при этом изгибаются змеей. Чтоб заглотать добычу, они снова взмывают высоко в небо. Иногда рыба выпадает из клюва, и другая птица стремительно подхватывает ее в воздухе. Ни разу не видел, чтоб эти птицы садились на воду. Очевидно, живут на суше — мексиканский берег где-то неподалеку.